Я тебя отвоюю

Тело его горело, словно охваченное внутренним пламенем. Каждое движение отзывалось острой болью в израненных руках, где кровь, не желая останавливаться, продолжала сочиться сквозь тугие повязки. Миша лежал на спине, боясь пошевелиться, чтобы не усугубить своё печальное положение. Глаза его были полуприкрыты, а лицо — бледным, почти прозрачным, как будто жизнь медленно покидала его, капля за каплей. Воздух в комнате был наполнен тревожной тишиной, лишь изредка нарушаемой его прерывистым дыханием. Михаил мутно смотрел в потолок, пытаясь отвлечься от боли, но мысли возвращали его к реальности снова и снова. Порезы, которые он нанёс себе в порыве отчаяния, теперь казались ему не просто ранами — это были открытые врата страдания, источник нескончаемого мучения. С каждым ударом сердца парень остро чувствовал, как кровь пульсирует в венах, отказываясь свертываться, как будто издеваясь над его немощью. Он не мог даже плакать. Слёзы застыли где-то внутри, сменившись холодной, безысходной пустотой. Он понимал, что никто, кроме него самого, не виноват в том, что произошло. Но разум его был затуманен болью и усталостью. Лихорадочные мысли метались, как загнанные звери, не находя выхода. Время текло медленно, почти ощутимо: минуты растягивались в часы, а часы — в бесконечность. Медсестра Анна, что привёл Блюхер, повторно сидела рядом, время от времени проверяя повязки; она поправляла одеяло и шептала слова утешения, но те едва достигали слуха Никольского. Миша чувствовал себя одиноким в своём мучении, словно весь мир отдалился, растворился в этой кровати, в этих стенах, где единственным спутником оставалась боль. Его больное тело, обречённое на вечную борьбу с недугом, казалось таким маленьким и беззащитным под тяжестью простыней. Ночью кошмары навалились на него, как тёмные тени. Во сне он видел себя утопающим в реке собственной крови, неспособным выбраться на поверхность. Проснувшись от собственного крика, молодой человек долго лежал, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, пока страх медленно отпускал его. Но даже пробуждение не принесло облегчения: боль никуда не делась, она всё так же жила в нем, терзая плоть и душу. Боль и страх. Ужас от понимания, что был так близок к тому, чтобы отдаться страсти с Блюхером. С этим изувером. Миша боролся с собой, с желанием сдаться, прекратить эту бесконечную битву. Но глубоко внутри теплилась искра надежды — та самая, которая позволяла раньше выдерживать эти мучительные часы, дни и ночи. Он знал, что когда-нибудь эта боль отступит, раны затянутся, а жизнь снова вернет свои краски. Но сейчас... Сейчас ему оставалось только лежать и ждать, собирая силы для следующего шага. Миша открыл глаза и облизал сухие губы. А смотрелся в полумрак комнаты. Анны не было рядом. У стены стоял Герард, скрестив на груди руки. Бледное лицо русского было освещено тусклым светом керосиновой лампы. Блюхер медленно подошёл и сел рядом, его пальцы нервно затеребили край одеяла. В комнате было очень тихо, только дыхание Миши нарушало густую тишину. Блюхер с нежностью смотрел на русского и думал: "Как могло случиться, что я здесь? Я пришёл сюда как враг, как захватчик... Но теперь всё изменилось. Этот мальчик... Он сломлен, но в его глазах есть что-то, что не даёт мне уйти. Что-то, что я не могу объяснить даже себе. Мне его не оставить". Никольский мутно глядел на немца, мысли плавно текли в его голове: "Он здесь снова. Зачем он приходит? Каждый раз я думаю, что это конец. Но он просто сидит рядом, молчит. Иногда мне кажется, что он боится меня больше, чем я его. Но как он может бояться? Он же почти победитель... А я — никто". Когда Герард начал говорить, его голос показался ему самому странным, чужим: — Ты сегодня лучше выглядишь. Михаил слабо ухмыльнулся: — Лучше? Я похож на тень. Даже говорить больно. — Прости… Я не хотел... — Почему ты извиняешься? Ты ведь сильный. Ты победил. Ты можешь делать всё, что захочешь. Так зачем ты здесь? — Потому что... Потому что не могу оставить тебя. — Ты странный. Ты должен ненавидеть меня. Все вас... ненавидят. И я тоже должен... Но почему-то не могу. "Он прав. Я должен ненавидеть. Но вместо этого я чувствую себя виноватым. За то, что он лежит здесь, разбитый. За то, что я не могу отвести взгляд от его лица". Сердце немца почему-то сжалось. — Помнишь тот день... когда я впервые увидел тебя? А как поцеловал тебя? Миша отвёл взгляд, смущаясь: — Как я могу забыть? Это было... неправильно. — Неправильно? — Не знаю. Может быть, это единственное, что было правильно за всё это время. Но как такое возможно? Ты — мой враг. — Может быть, я больше не хочу быть твоим врагом. — Но ты не можешь перестать им быть. Даже если захочешь. Мы оба знаем, что это ничего не изменит. Герард склонил голову набок: "Он прав. Мои чувства ничего не значат. Они не вернут ему здоровье. Не сотрут того, что я сделал. Но я не могу отпустить его. Я не могу". — Почему ты так смотришь на меня, немец? — Потому что... Я боюсь. Боюсь, что однажды ты исчезнешь. — Я уже почти исчез. Блюхер взял его руку, осторожно, будто боясь сломать: — Не говори так. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Ты немец. Ты... всё разрушил. Мой дом, мою семью... А теперь сидишь здесь и держишь мою руку. Как это вообще возможно? И зачем?! — Я не знаю. Я просто... не могу оставить тебя. Миша сглотнул, хаотично думая: "Он действительно любит меня? Или это просто жалость? Или чувство вины? Не знаю, что хуже. Но почему-то мне хочется верить, что он искренен. Даже если это глупо". — Обещай мне одну вещь, — вдруг прошептал Миша. — Что? — Когда всё это закончится... Когда я уйду... Не возвращайся сюда. — Я не могу обещать. — Тогда просто... позволь мне уйти. — Я не готов отпустить тебя. — Ты мой враг. — А если я больше не хочу им быть. Вернулась Анна, её шаги донеслись из тёмного коридора, и вопрос Герарда остался без ответа, повиснув в воздухе.