Культ предвкушения

      Следующее утро врезается в уши незнакомым треком.       С минуту я пытаюсь сообразить, откуда в моём бредовом, рваном сне взялся саундтрек. Потом доходит: это не фон, это музыка из реальности. Какая-то муть — дип-хаус в лютой обработке, из тех, что бесконечно ворочают по кругу одну и ту же петлю. Мягко говоря, неожиданный выбор.       И источник тоже неожиданный.       Телефон появляется в поле моего зрения. Далее следует рука. И сам её владелец, самым наглым образом зевающий на соседней подушке.       Длится мьюзикл недолго, но достаточно, чтобы охренеть.       Тем временем сонно покосившись в мою сторону, Март отвечает на звонок. Сползает на край и сидит, вслушиваясь в женский голос на том конце радиоволн, пока я пытаюсь проверить мир на достоверность, трогаю своё лицо, осматриваюсь и включаюсь.       Шестерёнки в голове скрипят и прокручиваются вхолостую. Не может такого быть, что мы дрыхли рядышком всю ночь и я не проснулся. Неужели ещё вечер? Фокси ведь не может звонить с утра?..       Рука тянется к собственному телефону, но его на привычном месте нет. Точно, мне же нельзя...       — ...совещание, — голос Маши вдруг становится ярче — это Март переключил на громкую связь. — Собрали всех. Пытаются понять, где образовалась уязвимость. Всё оборудование уже проверили, тесты провели, поручили сделать отключение при превышении заданных наладчиками параметров, а я давно об этом говорила! Что надо автоматически выводить кукловодов, если начались проблемы с аппаратурой! Редакторы такие: «Да половина лучших сцен записаны на предельных значениях»! Какой толк тогда, если процесс превратится в строго заданный и мы лишимся любого пространства для импровизации. Как же меня это бесит! А ничего, что от импровизаций может и вот такое случиться с людьми?!       Март сонно трёт глаз.       — Я перевёл на громкую, Янчик тоже проснулся.       — А! Привет, Ян, как ты? Тебе никто не мог дозвониться. Я не стала рассказывать, что ты с Мартом уехал, чтобы не шуметь лишнего.       — Утро, Фокс... лучше. А кто искал? — спросонья я хриплю на все лады, а её, кажется, вообще не удивляет, что я рядом с Мартом, а Март — со мной.       — Да все! Чуть ли не допрос устроили, Арина бегала, как потерпевшая — что случилось, что стряслось, и Павла тоже мучали два отдела и администрация. Он сказал, что тебя сейчас нельзя беспокоить, никаких расспросов хотя бы три дня. Восстановишься и всё расскажешь. Тобиас ходил с нами, помогал отбиваться. В момент взлома подключённых было семеро, но все, кроме тебя, отделались испугом.       — Да я везунчик.       — Ты можешь сейчас сказать без подробностей хотя бы примерно, что увидел или почувствовал?       Голос к концу фразы тяжелеет. Да уж, нервов нам это всё потрепало знатно. Всем.       — Ну... мое сознание зацепилось за других марионеток. — Я зачем-то кидаю взгляд на Марта, а он — на меня. — Они стали перебивать друг друга, наслаиваться. Это было очень быстро, но мне тогда показалось, что прошёл целый час.       От одной попытки вспомнить детали душу охватывает беспокойство и сердце сбивается с ритма.       Вот не хватало только фобию заработать.       — Потом было ощущение, что мозг буквально горит. И такие... внутри как бы щелчки.       — Ты говорил вроде удары током?       — Ага. Что это было-то?       — Может, тебе не надо сейчас всё знать?       — Я хочу. А то буду теряться в догадках.       — Ладно, я попытаюсь попроще... Рабочий слой марионеток находится над хранилищем слепков. То есть как бы сверху. Чтобы извлечь марионетку, нужно вывести её из хранилища. В норме кукловоды просто слегка касаются этого слоя. Мои настройки как раз отвечают за то, насколько широк уровень соприкосновения. У кукловодов с глубоким слиянием это пространство шире. Короче, большая доска. Или лодка. У вас вообще корабли. А у тех, кто погрузиться не может — от силы линия. Чтобы от такого вообще был смысл во время записи, нужно усиливать эту тоненькую связь программно. И некоторые вещи всё равно будут недоступны. А когда в твоём распоряжении корабль — ничего усиливать не надо, наоборот, приходится глушить. Широкий диапазон даёт обилие эмоций и впечатлений, но если вас без моих настроек оставить, а в процессе ещё и напугать, вы просто утонете в хранилище и получите гиперстимуляцию. По сути это с тобой чуть не случилось...       — Чуть, — тихо говорит Март.       — Чуть, — зеркалит Маша. — Но погружение, пусть и короткое, успело нанести урон. Павел сказал, что тебе очень повезло — главный признак серьёзного ущерба — нарушение речи. И чтобы такое произошло, нужно находиться в этом состоянии намного дольше, не секунды, а минуты. Тем не менее, у нас вообще почти не разработаны механизмы для определения вреда высоких уровней слияния. Потому что мы большую часть времени работали со средними.       — Я думал, что для каждого слепка вроде как своё отдельное место, — сказал я.       — Это невозможно именно из-за параллельной записи, к которой мы пришли за годы работы... построить единую идиллию, если у каждой марионетки своё хранилище, не получается... — Она вздохнула. — Ладно, мне нужно бежать. Вы оба на больничном. Пока мы тут разбираемся, всё равно работа полностью остановлена. Сценаристы решают, как изменить график выхода серий. Павел просил передать, чтобы вы ему перезвонили оба.       — Окей, — мы отвечаем с Мартом в унисон и тут же одновременно закатываем глаза.       — Поправляйтесь, солнышки. Чао какао.       Сбросив звонок, Март вздыхает и снова трёт глаз. В полумраке я вижу его плохо, но всё же этого хватает, чтобы заново офигеть.       — Доброе утро, — говорит он.       — Доброе. Утро. Доброе утро.       — Просто для сведения, Янчик, я лёг здесь, потому что боялся, что тебе может опять стать плохо. А не потому, что я извращенец.       — Но ведь ты извращенец.       — Я да, но не сейчас.       И мы... смеёмся.       Смеёмся одинаково бездумно, будто женатая пара на отдыхе в Дубаях. Слава дьяволу, между нами хотя бы одеяло было всю ночь, иначе я бы окончательно ебанулся.       — Пойду поссу, — вздыхает мой внезапный дубайский муж. — Тебе помощь с этим не нужна?       — Какая? Член подержать?       — Ну...       — Или штаны снять?       — Хотел проводить, но твой вариант настолько тупой, что я даже согласен.       — Ой, да иди ты.       Это что-то странное. Всё это.       Слишком не похоже на мою жизнь?       Будто внезапно среди серых красок прорезалась радуга и ослепила на мгновение, и непонятно, что с этим теперь делать. Март — это какое-то редкое, возможно единственное в своём роде заболевание, при котором у человека возникают галлюцинации и убеждённость в нереальности существования времени, пространства, правил и скорее всего собственного мозга.       Потому что у меня Март — ну это именно так и звучит. Как болезнь. Сначала у меня Март в поле зрения, потом в работе и мыслях, затем на пороге, на кухне, в ванной. И в конце концов рядом на одеяле. Помогите, доктор.       В комнате полумрак. Как и везде — очевидно, моя ожившая сыпь задёрнула шторы, чтобы свет не долбил по глазам.       Даже эта маленькая деталь щекочет изнутри грудную клетку.       — Ты не ел уже часов пятнадцать, как насчет завтрака? — Скоро он возвращается в ещё более неприглядном виде. Лицо мокрое, чёлка прилипла ко лбу. Воспринимать это всерьёз слишком сложно, так что я следую классическому вектору сюжета:       — Это ты так старательно поссал?       Март задумчиво слизывает капельку зубной пасты с губы.       — Скажи спасибо, что на тебя не попало.       — Спасибо, правда.       Он фыркает, откидывая назад влажные пряди, будто крышку багажника. Оказывается, обычно чёлка у него вроде как уложенная, потому что сейчас он выглядит максимально неопрятно. И оттого — интересно.       — Так что насчёт поесть?       — Тебя прямо тянет меня покормить.       — Да ты просто злой какой-то.       Опасливо посидев на краю кровати, я встаю. Вроде бы не качает и не шатает — хотя ощущения чем-то отдалённо напоминают противную простуду, только без боли в горле. И похмелье. И сильную усталость. Почти сразу хочется лечь обратно, но он прав, надо хоть немного поесть.       — Ладно уж, заботушка, иди грей суп.       — Дойдешь сам?       — Март, я не инвалид.       — Ага, дойдёшь сам.       Он уходит и начинает хозяйничать. Опять. Наглости конечно не занимать — Шарапов явно из тех, кому нельзя говорить «чувствуй себя как дома», потому что такой и квартиру твою в итоге как свою продаст.       Умывшись прохладной водой я наконец замечаю своё отражение в зеркале. Мда, теперь понятно, почему у него периодически возникают подозрения, что мне требуется скорая помощь: выгляжу я и правда весьма поёбанно. Синяки под глазами, нездоровая бледность, веки опухли. Я будто уже неделю провалялся с какой-нибудь ангиной и отравлением одновременно.       В стаканчике стоит неопознанная зубная щётка.       Свою припёр.       Следующим очаровательным открытием становится то, что я вообще-то чутка смущён, просто не понял, в какой момент оно проклюнулось через недомогание.       Я ни с кем не сосуществовал вот так, в одном пространстве. Был период, когда я жил совсем один, но чтобы... с кем-то ещё, кроме родителей?       Стоит только мне как следует запутаться в своих впечатлениях, раздаётся неделикатный стук.       — Ты какаешь или умер?       — Умер, — вздыхаю я. — Март, какой по твоему идиот будет серить в ванной?       — Просто проверяю, не потерял ли ты сознание.       Щёлкнув замком, я смотрю на него в щель, как городской сумасшедший с зубной щёткой во рту:       — Клянусь, я выздоровею, только чтобы убить тебя.       — Пойдём завтракать.       — У тебя проблемы с гиперопекой?       — Нет, у меня маленькая племянница и профдеформация.       Он просовывает между косяком и дверью свои длинные сильные пальцы, и это выглядит почти как кадр из хоррора.       — Или ты пойдёшь на кухню, или я накормлю тебя прямо здесь.       Мда. Слов нет, одни стоны. Приходится сворачивать утренние дела, а то ещё немного и этот повар-маньяк орально надругается надо мной ложкой с супчиком.       На кухне тоже темно, из-за чего ощущение времени смазывается. Благо тут есть часы на плите. Время — утро. Мы спали. Всю ночь.       Мне хочется что-то сказать по этому поводу, обязательно колкое, только вот почему-то ничего стоящего в голову не приходит. И пахнет слишком хорошо, чтобы придумывать едкие шутки.       В распоряжении простой суп — на курином живительном бульоне, максимально лёгкий. Но он правда кажется по-особенному вкусным. Наверняка из-за голода.       — Ложечку за дэдди… — хмыкает Март.       Мой заёбанный вздох — для него самая желанная награда.       — Неплохо, — честно оцениваю я. — Значит, ты у нас ещё и семейный кулинар?       — Не то чтобы. Сейчас приходится. А когда один жил, предпочитал чередовать с доставками. Иногда просто сил нет этим заниматься.       — Понимаю, от логосепарации сильно устаёшь, — задумчиво киваю я.       — А ты?       — Что?       — Любишь готовить?       — Не то, чтобы люблю. Просто готовлю. — Я пожимаю плечами. — Лет наверное с четырёх или около того?       Он смешливо дёргает бровью, направив на меня ложку.       — Так и вижу тебя маленьким со сковородкой.       — Это не шутка, я правда был вынужден кашеварить с ранних лет. Потому что продукты покупались, а использовать их было некому.       Март резко хмурится.       — Ты серьёзно?       — Ну да. Мама работала. Отец то работал, то шлялся где-то.       За этой болтовнёй я сам не замечаю, как супчик подходит к концу. И мне правда даже становится чуть-чуть лучше, по крайней мере головокружение больше не такое противное. И тошноты, к счастью, нет.       Заметив, что я расправился с едой, Март пододвигает ко мне блюдце с двумя пилюльками и стакан воды. Стало быть, это те, что вчера вручил Павел.       Я всё выпиваю как хороший и послушный пациент.       — Спасибо... за то, что присмотрел за мной.       Сколько раз я ему уже «спасибкал», три точно? Давненько мне не хотелось так назойливо благодарить людей.       — С тебя пять звезд и отзыв.       Я сглатываю, избавляясь от фантомного чувства таблеток в горле. Тишина опять какая-то странная. Мягкая. Обволакивающая.       Это нормально, что мне так спокойно? Ощущение чужеродное, но одновременно... понятное? Своё, что ли. И эта безразмерная футболка, и зубная щётка, и гнусавый утренний голос.       Я впервые вижу Марта таким, но привык к его виду за считанные мгновения, будто он всегда существовал в моей реальности, просто раньше — невидимый.       Может, потому что мы оба парни. Но кого, кроме него, из Н-тайл, я бы вот так подпустил ближе? Даже Тобиаса не смог бы, хотя вот кто точно не представляет никакой опасности ни моральной, ни физической.       В отличие от...       — И что, ты... просто будешь тут?       — Если ты не против, да, я просто буду тут. — Доев свою порцию, Март забирает тарелки. — В основном, потому что дома я изведу себя мыслями.       — Почему?       — Ты пострадал во время записи со мной.       — Но ты же не виноват в этом.       — Это не важно. Я волнуюсь.       — Почему?       Он кидает на взгляд через плечо и произносит осуждающе:       — Ян.       — Что? Я правда не понимаю. Моё состояние не опасно...       — Я смотрел все твои сериалы.       Это внезапное признание заставляет остолбенело застыть со стаканом воды в руке.       — И пересматривал каждый. Несколько раз. Хотел понять: что в тебе такого особенного?       Я молчу, почти испуганно глядя на него. Если честно, так успешно ментально сбивать меня с ног получается лишь у Марта.       — Я знаю, что твой рывок на первое место произошёл не только из-за качества слияния, — он продолжает говорить, сложив руки на груди и пялясь в зашторенное окно. Вид непривычно серьёзный. Настолько, что это кажется чем-то неправильным. — Людям понравилась твоя подача, и в ней действительно нашли что-то новое, по-особому ироничное, но при этом глубокое проживание несуществующих обстоятельств.       — Ты зачем это...       — Когда я сказал, — он упрямо перебивает меня, — что ты мне нравишься, я имел в виду то, что сказал. Да, сначала я просто хотел понять, какого черта ты так быстро стал популярен. А потом понял. Очень понял.       Он посмеивается с какой-то непередаваемой горечью.       — Я не намеревался занимать твоё место. Я вообще не стремился наверх, Март...       — Может быть, в этом-то всё и дело. Мы с тобой, знаешь... как талант и посредственность. Когда кому-то так легко даётся то, что ты зарабатывал изнурительным трудом, это ранит. Ты не думаешь о том, что слава быстротечна и имеет свойство угасать и снова вспыхивать. Что это комбинация, помимо навыков, ещё и времени, и удачи. Ты просто злишься.       Он заглядывает мне в глаза. Я теряю дар речи, только теперь потому что впервые вижу его настоящего, не завёрнутого в миллион слоёв комедии. И эта встреча, с Мартом без маски, она как встреча с искренностью Хенху для Сельдриана — буквально ледяное дыхание правды в лицо.       — Почему я волнуюсь за тебя? — спрашивает Март, чуть хмурясь. — Хотел бы я знать. Может, дело в том, что я испугался, что не получу гонорар из-за отмены «Цены твоего рассвета» в случае, если один из участников не сможет продолжать? Или дело в том, что я испугался, что ты бросишь всё это и я больше не посмотрю твоих новых работ? Или дело в том, что я испугался, что больше просто не увижу тебя?       Медленно опустив кружку, я закрываю глаза, позволяя себе короткий перерыв.       — Это все твои секреты? — собравшись с силами, я опять восстанавливаю контакт, в том числе и зрительный.       — Нет. — Лицо разрезает нервная усмешка. — А этого мало?       Я прячусь в ладонях вместо ответа.       Чувство... сложное.       Значит, Март начал смотреть мои работы из злости, а в итоге стал в ряд тех, кому искренне понравилось жить в шкуре моих марионеток. И это для него вовсе не простой эксперимент ради веселья, он нёс с собой груз, когда мы получили предложения, и наверняка боялся, но всё равно согласился, потому что отказ означал проигрыш. В какой-то игре, им же зачем-то придуманной.       Вряд ли я мог представить, что скрывается за кулисами его выступлений в комнате отдыха, в которые я волей-неволей был втянут. Желание уколоть, зацепить, привлечь к работе очень легко списать на простую дурость. У Марта прекрасно получилось.       Что даже я поверил.       Теперь я знал, что ответ на мои вопросы таится в отыгрыше Хенху. Я всё пойму, когда попробую посмотреть нейросериал через его глаза.       Никогда и ничего мне не хотелось так сильно, как вскочить и запрыгнуть в нейроинтерфейс, чтобы все мои внутренние натянутые провода наконец заработали, а не висели в ожидании поступления напряжения. Как я раньше об этом не подумал?..       — Тебе плохо?       Март подходит, опять присаживается, чтобы не нависать. Кладёт руку на мою коленку. Какое счастье, что я натянул спортивки, а не шорты.       — Нет, — шёпотом отвечаю я, выбравшись из домика. — Я пытаюсь понять, как объяснить тебе, что происходит в моей голове. Потому что когда в ней кроме меня ещё и марионетка, всё по-другому. Вы все видите иллюзию. То, чего во мне нет и не было.       Он спокойно и внимательно слушает.       — Знаешь, у меня нет детских фоток, где я бы улыбался. — Я всё же пробую хоть что-то показать, извлечь из тьмы собственных ощущений. — Я это заметил, когда одна девчонка сказала мне, что мы встречаемся уже два года и на всех фотках моё лицо как у мертвеца. Она думала, я раскроюсь со временем. Там у человека даже планы были на совместную жизнь. Я пролистал старые альбомы, и не нашёл отличий тогда и сейчас. Потом спросил у нее: «А почему я должен улыбаться?». Это был наш последний разговор.       — Иногда дело просто в человеке.       — Да. Во мне. — Я не могу удержаться от такой же горькой гримасы. — Я не понимаю, о чём ты говоришь.       — Ага.       — Ты рассказываешь мне о своих чувствах и переживаниях, но я слышу слова на другом языке.       — Ты сказал, что испугался за меня в идиллии. — Март сейчас выглядит слегка больным. Выходит, я у него тоже что-то вроде диагноза? У меня хронический Лихеев, извините...       — Да.       — Как это было?       Я грызу губу долгие нудные секунды, прежде чем найти в голове нужное воспоминание. Всё связанное с этим провалом в хранилище ощущается неприятно тревожащим — не хочется даже близко подходить.       — Я услышал голос Фокси и сначала среагировал не на слова, а на её панику, — шепчу я. — Почему-то сразу понял, что она испугалась за тебя. Не знаю как. Наверное, потому что в тот момент своих проблем я не чувствовал. И...       Март едва слышно выдыхает.       — Ты считаешь себя альтруистом?       — Нет.       — Тогда почему твои мысли были заняты моей безопасностью? Это странно. Человек обычно пугается за себя намного сильнее.       — Я... не знаю.       Его губы вздрагивают в улыбке.       — Всё ты знаешь.       Он даёт мне время перезагрузиться и привыкнуть к новой информации.       А потом продолжает:       — Это прозвучит глупо, но знаешь, что самое странное? Я не смог найти в себе силы посмотреть пилотные серии нашей с тобой работы через твоего героя. Мне стало страшно. Наверное, впервые за время съемок я боюсь. Что увижу там нечто такое, что не хочу видеть, и что увижу именно то, что хочу — тоже. Меня так задолбало то, что я не могу относиться ко всему как раньше. Не могу оставаться спокойным. Это сильнее моей воли, а я всегда доверял себе и своим решениям. Если я хотел, то прекращал общаться с человеком и почти ничего не испытывал. От силы лёгкое раздражение, когда получал упрёки. И внезапно, в какой-то момент я понял, что с тобой так не смогу. Я не понимаю, когда именно началось... всё это. Если ты думаешь, что я в чём-то уверен и хоть что-то понимаю, ты ошибаешься.       Я вдруг прыснул, глядя на его глаза, блестящие, как у напуганного кота.       — Ну что ты смеёшься?       — У нас сейчас типа момент эмоционального сближения, — фыркнул я. — Если бы мы были...       — Скажи спасибо своей кукухе, что эмоционального, а не физического, — зло прищуривается Март.       — Ой как будто моя беспомощность тебя остановит.       — Нет. — Он вдруг слегка приближается, нагло разводя мои колени в стороны. — Не остановит.       Я тут же теряю дыхание, но Март всего лишь лезет обниматься. Это бесконтрольный порыв. Один из сотен других. И я так же бесконтрольно обнимаю его за шею, рефлекторно и бездумно. Удивляясь тому, что это какое-то незнакомое желание получить побольше тепла здесь и сейчас, почти жадное, оно сильнее меня — и, похоже, сильнее его.       — Тебе надо лечь, — не меняя положения, говорит Март куда-то мне в ключицы.       Прикрыв глаза, я чувствую вибрации его голоса в грудной клетке.       — Будем лежать, как тюлени, пока наши проблемы не решатся сами собой?       — Мы? — Он глухо смеется. — Как легко ты уложил нас в постель.       — Иди ты...       Я не знаю, что со мной происходит. Но, кажется, на самом деле мне и не хочется знать? Не хочется анализировать, раскладывать по полочкам, объяснять самому себе, а главное — оправдывать. Больше всего не хочется оправдывать.       — Я вот что пытаюсь вспомнить... тюлени спариваются на суше или в воде? — чтобы заполнить сомнительно насыщенное пространство, брякаю я.       — Ты дошутишься, и я пойду в магазин за рыбой.       Он вдруг плавно встаёт, опираясь на меня, и тут же помогает подняться.       — Только попробуй.       Отбуксировав обратно в спальню, Март ещё немного работает строительным краном, укладывая меня на подушку. И просто садится на край, не говоря больше ничего. Отдыхая. Преимущественно, конечно, от нервотрёпного разговора.       Становится как никогда ясно, что мы два запутавшихся идиота, которые понятия не имеют, что делают и что с ними происходит.       Но, может быть, это всё, что нам сейчас следует знать, чтобы просто не сойти с ума?