Культ предвкушения

      Ничего не выходит.       Амулет впивается в мой рассудок подобно злобному голодному паразиту. Попытка разорвать эту сцепку ощущается как попытка оторвать себе руку. И почти так же бесполезно.       Хочется закричать, но вместо голоса из горла вырывается только сиплый шелест.       — Нет...       Упав на колени, я хватаю тяжёлый воздух ртом, будто провёл несколько минут под водой.       — Что ты пытался сделать? — холодный, пронзительный и стылый голос вкрадчиво прорезает тишину.       Следом появляется и мороз. Будто в комнату вошёл не человек, а ворвался ледяной демон или зима собственной персоной. Кажется, будто он явился наказать меня или что похуже, но он просто подходит, присаживается напротив. В пощёлкивающей тишине звук ткани его одежд кажется оглушающим.       Руки оказываются на моих плечах. Стискивают... неожиданно осторожно.       — Ты правда думал, что справишься с моей магией?       Я поднимаю голову. Наши взгляды встречаются, и внезапно всё встаёт на свои места.       Перед моими глазами начинают мелькать даже не отрывки воспоминаний, а какие-то мутные вспышки.       Он видит этот проблеск. Понимает, что барьер в моей голове начинает рушиться, даже раньше меня самого. Но, судя по внимательному взгляду, не уверен в том, что всё идёт по плану.       Пальцы на мгновение сжимаются сильнее, словно он хочет что-то предпринять, но не может решиться. Я чувствую это: секундная заминка, в которой читается намерение. Или желание.       Желание... будто бы...       Ранить меня снова, чтобы не дать воспоминаниям вернуться?..       Я знаю, чувствую, что мы враги. Всегда были врагами. Почему тогда сейчас я помню вкус его губ намного лучше, чем то, как он смотрел на меня, считая всего лишь расходным материалом?       Я жду новой боли, но она так и не приходит. Постепенно хватка слабеет, после чего руки Хенху поднимаются к моим вискам. Касаются тёмных узоров. Пальцы приносят прохладу и неожиданное успокоение.       Напряжение и боль уходят, сменяются спокойной пульсацией магии. И мы просто смотрим друг на друга — секунды растягиваются, превращаясь в вечность.       — Ты знаешь, откуда берётся Белый пепел, мастер Хенху? — наконец, едва слышно спрашиваю я.       Хенху качает головой, его и без того тяжёлый взгляд темнеет. И...       Идиллия вдруг идёт рябью.       — Ребята, что-то случилось с сервером! — внезапно полный паники голос Маши врезается в сознание инородным элементом. — Слияние Марта критическое, вывожу аварийно!       Страх от её слов, вдруг разбивший гладь идиллии, ничуть не похож на плоский страх марионетки. Это мой собственный — подавляющий, почти животный, раскалывающий сознание надвое. На часть, всё ещё плавающую в личности Сельдриана, и на часть, разбуженную испугом...       Но не за себя?       Лицо перед глазами расплывается. Образ мастера Хенху исчезает. А после происходит кое-что действительно странное.       На мой рассудок вдруг обрушивается, как тяжёлая плита, калейдоскоп из образов. Месиво эмоций, мыслей, фраз. Будто вместо одной нити от меня насильно натянулось сразу десять, пятьдесят, сто... Все слепки, какие только хранились в истории Н-тайл.       Разом. Единовременно.       От такого удара сознание начинает плавиться, а мозг — гореть. Мне кажется, что это длится часы, хотя очевидно прошла от силы минута.       Когда всё так же резко прекращается, мне кажется, что я должен был умереть прямо там. Остаться среди цифровых призраков и осколков иллюзорной реальности. Но нет, меня вытаскивают. Возвращают. Обрывают нити — и именно это в момент разъединения просто разбивает на части.       В следующий момент я вижу Марта. Бледного, растерянного и очень близко. Тошнота подкатывает к горлу, стены кабинета кружатся, как ебучие карусели.       Он что-то говорит или кричит, наверное, зовёт меня, но первые секунды я не слышу слов. Вижу только движения.       Ощущение потрясающее — как будто мозг прокрутили в блендере, полили бензином и подожгли.       — Ян, сейчас! Потерпи секунду! — второй голос прорывается, именно потому, что куда более звонкий и натурально режет уши.       Затем следует укол куда-то в плечо.       Сразу, стоит только иголке покинуть мое тело, реальность начинает замедляться. И в итоге восстанавливает своё нормальное статическое существование. Она. Не я.       — Ян! Ян... — наконец, я слышу и Марта. А потом и смотрю на него, наконец, осознавая, что на ручках отлёживаюсь. — Ты как?       — Точно не умер? — то ли спрашиваю, то ли утверждаю я.       — Тише, тише. — Фокси где-то справа, её голос дрожит, но руки действуют чётко. Она что-то кладёт мне в рот, горковато-сладкое. — Дыши. Спокойно! Просто дыши...       Март всё ещё держит. Это хорошо, потому что если бы не он — я бы наверное дёргался или испуганно отбивался. Правда, клешни стискивают так, что ещё чуть-чуть и либо моя кожа, либо ткань футболки треснет к херам.       Очень кстати в голову приходят размытые обсуждения комментаторов о том, что логосепарация — не безопасный и не безобидный аттракцион для кукловодов. Не может отсечение сознания от мозга быть безопасным. И тем более безобидным.       Но кого это волнует, когда мы зашибаем такие бабки.       — У него губы синие, Фокс, — хрипло выдыхает Март.       Я пробую сесть ровнее, хотя бы перестать полностью опираться на него — но даже от маленького движения перед глазами вспыхивает белое игольчатое нечто. За ним приходит странное ощущение удара током в голове.       — Ян... успокойся, не дёргайся резко, пожалуйста, — обеспокоенно шепчет он. — Фокс, какого хрена произошло...       — Сбой. Точнее... я думаю... может быть даже взлом, — сквозь тупняк я слышу натянутый срывающийся голос. — Такого никогда не было. Мои настройки сбились на базовые. У тебя сразу всё поплыло, поэтому я тебя первым дёрнула. Пока доставала тебя, что-то случилось ещё и с подслоями.       — Подслоями?       — Это система подгрузки марионеток из базы... Ян?       Она легонько прикасается к моему лицу.       — Что ты ему вколола?       — Стабилизирующий состав, нейропротектор, обезбол и седация. При логосепарационной дезориентации первая линия помощи.       Я почти слышу, как у неё в голове всплывают инструкции наладчика.       Фокси молодец, вот что.       — Ему сейчас главное лежать... — добавляет она.       Хватка Марта вокруг моего тела просто железобетонная — так и намекает, что если я сейчас попытаюсь пойти на танцы, то не смогу даже сесть.       — Поясни про «подслои»...       — Это область ингрессии, через которые наладчики меняют характеристики во время записи. Короче, Ян успел побывать в хранилище слепков. Надеюсь, что он не успел там нахвататься других нитей в таком бесконтрольном состоянии, без моих ограничений.       Пока они перекидываются перепуганными обсуждениями, я пытаюсь заставить свою голову запустить хоть одну систему, связанную со способностью говорить.       С какой-то попытки, язык всё-таки удаётся толкнуть вперёд.       — Ыа... пиздец... ребят... ки, — выдаю я.       — Ян?       Вот знаете, Март конечно редкостный придурок, но то, как он меня сейчас держит — это весьма приятно. Заботливо с его стороны как минимум.       — Я успел, — говорю я, показывая, что слышу и понимаю их, просто пока не могу быть полноценным участником беседы.       На какое-то время вокруг сгущается испуганная нервная тишина.       — Блядь, Фокс, я думаю тут надо врача.       — Я уже нажала кнопку, он скоро будет. Ему надо забрать чемоданчик.       Офигеть конечно, сколько всего интересного может случиться на нашем рабочем месте, оказывается.

* * *

      Врач Павел Романович — хороший человек, а главное, спокойный. На фоне этих двух перепуганных овец он кажется столпом уверенности и рассудительности. Неприятно посветив фонариком, пощупав, потрогав, послушав меня, он вздыхает и сообщает вердикт:       — Тяжёлая логосепарационная дезориентация. Угрожающего для жизни состояния нет, но экстренно нужен покой. До такого у нас ещё не доходило...       Почему-то в его исполнении новости не пугают. Если бы он сказал «ну всё, ребятки, допрыгались, пациент скорее мёртв, чем жив, прощайтесь, а я пока след мелом обведу», я бы и это воспринял спокойно.       После итогов, он несколько секунд смотрит на мои мелко трясущиеся руки.       — Тремор сильный. Как голова?       — Кружится. Фонарик ваш прямо… гадость.       — Светобоязнь, — вздыхает он. — Но речь связная, слава богу. Сейчас я поставлю ещё два укола, с собой возьмёшь нейропротекторы. Потом — постельный режим на неделю, две недели логосепарация под запретом. Экраны — лучше вообще убрать на первые дни. Сон — восемь часов. Голову беречь, не наклоняться, резких движений избегать. Питьевой режим, исключить кофеин и алкоголь. Стресс тоже под запретом.       Он шуршит своим чудо-чемоданчиком. Я отчаянно хмурюсь.       Меня что-то раздражает, но я пока не могу оформить словами через рот — что именно.       — Две недели…       — Да, две недели.       Это означает, что на две недели мы остались без работы? Так что ли?.. Принудительный больничный.       — Осмотрите Марта ещё, — потирая лоб, бурчу я сквозь шелест каких-то тусклых, неповоротливых мыслей в голове. — Его тоже пришлось…       — Ян, угомонись, — его голос звучит убийственно напряжённо. Я сразу делаю вывод, что это из-за новостей о вынужденной паузе.       Конечно, он будет злиться. Из-за меня выплаты гонорара отодвигаются на неопределенный срок.       Но волнует меня это ровно минуту, пока новые укольчики не делают своё дело и сверху на стресс и ахуй не наваливается ватное спокойствие.       — Есть, кому домой проводить?       — В больницу ему точно не нужно? — тихо спрашивает Маша.       — Нет. Наши всё равно с таким типом травм не знакомы. Это конечно близко к обычной дезориентации, но всё же не она, и лечение в случае логосепарационных превышений кроме как покой, лекарства и долгий перерыв не предусмотрено.       Он вручает мне две баночки с пилюльками и повторяет, более строго:       — Так есть, кому домой…       — Я провожу, — теперь Март почему-то звучит почти сердито. — Спасибо вам.       А потом я чувствую рядом его присутствие. Мир наконец-то перестаёт с некоторой периодичностью заворачиваться ебучим калейдоскопом. Руки Марта, как всегда неоправданно, нечестно сильные, помогают мне встать и удержаться на ногах.       От Марта пахнет парфюмом — сегодня какой-то цитрусовый оргазм или что-то типа того. Бодрит.       — Я вызову такси… — говорит Фокси. — И заполню документы об инциденте. Позже позвоню… когда выясню, что произошло.       — Хорошо.       Когда мы выходим, оказывается, что везде в коридорах и на лестницах есть сотрудники. Другие кукловоды, сценаристы, наладчики, все взволнованы. Очевидно, инцидент затронул не нас одних.       Зато только нам достаётся внимание позорного шествия. Я выгляжу как будто набухался посреди рабочего дня, и самое смешное, что это даже никого не удивляет.       Я что, похож на запойного…       — Март? Что случилось? — внезапно на уровне второго этажа мы сталкиваемся с Тобиасом и той девушкой, Снежаной. Они оба пугаются нашего общего нездорового вида.       — Сорян, ребята, я думаю, вам лучше выяснить у Фокси, а мне надо экстрадировать Янчика на родину.       Проходя мимо, я показываю Тобиасу знак окей, чтобы он не надумал лишнего. Вот как пить дать напридумывают потом херни и распустят слухов, что Март меня по башке огрел и утащил куда-то в полубессознательном.       Перед тем, как оказаться в такси, я вдруг понимаю, что не могу посмотреть на небо — оно буквально выжигает мне сетчатку глаз.       И сразу же за этим появляется оно.       Странное ощущение.       Когда я отвожу взгляд, осенний ковёр под ногами выглядит не как полотно листьев, а как пустыня. Мне кажется, что у меня на лице какая-то ткань, но коснувшись рукой челюсти, я ничего не нахожу. И только после этого по-настоящему пугаюсь.       Дерьмо.

* * *

      Как-то так и получилось, что мы заваливаемся ко мне, как будто и впрямь бухали — вернее, конечно, я. Идти-то могу и даже относительно ровно, только вот не могу видеть, куда ведёт путь-дорога. А ещё Март слегка перебдел и скорее не довёл, а донёс меня домой за шкирку.       Мы молчали весь путь, как заворожённые, или скорее оглушённые этой странной сопричастностью. Зато тишину первым нарушаю я. Почему… потому что нарушать — это, ну, моё.       — Спасибо… за помощь. — Присев на пуфик прихожей, я закрываю глаза, позволяя им отдохнуть. Было ли мне хоть раз в жизни так херово? Если бы составлял анкету, сказал бы, что пару раз. И это точно топ из худших дней. На уровне первой пробы подавителей.       — Пожалуйста, — отзывается Март.       И присаживается на корточки напротив.       — Ты как? Только честно скажи.       Понятия не имею, что в этой фразе меня так сильно кусает за душу. Но что-то в ней есть неприлично новое.       — Хуёво, Март… — шепчу я. — Меня как будто через сотни голов протащило. Слова, фразы, обрывки какие-то мыслей, не моих… хорошо, что Фокси успела тебя вытащить. Прости за промедление. Всё откладывается…       Март ждёт. Добрые полминуты. Рекорды, видимо, бьёт.       — Мне не стоит спрашивать, ебанулся ли ты, да?       Тут я глаза всё-таки открываю. И сразу успокаиваюсь. Март весь в целом хмурая тьма — глаза, волосы, куртка. Смотреть на него не больно.       Кто бы мог подумать, что меня будет радовать его унылая палитра.       — Да что тебе опять не так?       — Насрать мне на паузу. Я злюсь, потому что за тебя волнуюсь, тупица.       — А я за тебя нет, что ли?       — А что, да?       — Да!       Март смеётся. Тихо и хрипловато. Приятно.       — Всё, пиздуй уже отсюдова, — бурчу я.       — Да щас.       Раздаётся щелчок двери. Я вздыхаю, потому что защитник гнезда из меня сейчас откровенно такой себе. Любая чёрная лиса меня разграбит и покусает. А может ещё и тра…       — Не могу оставить тебя такой размазней.       — Добить хочешь?       Он скидывает обувь, куртку вешает на крючок где-то над головой. И берётся за мой замочек на груди. Я с тупым онемением слежу, как наглые ловкие руки в побрякушках избавляют меня от верхней одежды. Буквально от первого лица наблюдаю анимацию жестокого проникновения в потаённые углы души.       Такая же процедура ждёт ботинки. Мне как будто снова… сколько? Годика четыре?       — Вставай. Я помогу.       — Учти, секс игрушка из меня сейчас так себе.       — Не понимаю, то ли тебе и впрямь мозги выжгло, то ли ты и раньше был таким гениальным шутником. Извини, но вид бледный людей, испытывающих тошноту и головокружение, меня не возбуждает.       — Но то людей, — хрипло хихикаю я.       По завершению пути мне хочется буквально свалиться на кровать, и я даже пробую, но внезапно происходит самое демонстрационное событие из всех, что между нами случались раньше: Март ловит меня в прыжке двумя руками. А потом медленно опускает на одеяло, как в замедленной съёмке.       Уверен, со стороны это выглядело именно настолько комично, насколько ощущалось. Я почувствовал себя собакой из видео, которых держат над водой, умиляясь смешному плавательному рефлексу.       Для справки, в последнюю тренировку весы показали семьдесят, и то, что для него это какая-то фигня на палочке, типа, поймать семьдесят кг в воздухе и уложить в слоу мо, просто оскорбительно и несправедливо. До оскорбительного несправедливо.       — Блядь, тебе же сказали — не делать резких движений!       Эту справку он выдыхает мне в затылок, пока я обалдело осознаю пропасть между нашими физическими возможностями. То, что Март сильный, я знал с самого первого дня знакомства с ним, но почему-то именно в этот раз это ощущается настолько унизительно.       Или не знаю… приятно…       — Как голова?       — Пока не понимаю. У меня всё тело как будто… не моё немного, — отвечаю я бубнежом в подушку. — Спасибо… большое за помощь. Ещё раз.       Едва оказавшись в постели, я тут же чувствую наплыв желания немедленно уснуть — наверное, от препаратов.       — Не за что пока. — Оттолкнувшись от койки, он отступает. И когда мне кажется, что я наконец-то буду брошен своим злейшим нейролюбовником, добавляет:       — Я побуду тут. Вдруг тебе станет хуже.       — Да не обязательно…       — Обязательно. Если станет плохо — зови.       А я спорить уже не хочу. И не могу.       И напоследок, прежде чем отключиться, устало думаю о том, помыл ли я посуду.       Хороший вопрос — почему, но на рефлексию сил уже не остаётся.

* * *

      Мои сны сложно назвать даже бредовыми.       Со мной никогда не происходило ничего даже близко похожего. Простуды с температурами под сорок скромно прикуривают у первых часов логосепарационной дезориентации.       Видения, полугаллюцинации, лихорадка… и понимаю я это, только когда всё-таки прорываюсь обратно в реальность через бессознательно-мучительный недо-сон. Сквозь полумрак проступают очертания комнаты. Затем я чувствую сразу несколько необычных вещей.       Во-первых, мне очень жарко. Во-вторых, на лбу что-то мокрое. В-третьих, я определённо в квартире не один. Смутно знакомое ощущение присутствия невозможно объяснить, но оно есть и кажется до странного осязаемым.       Кое-как сев, я ловлю отклеившуюся налобную повязку в полёте. Повязкой оказывается моё полотенце для рук. Совершив над собой героическое усилие, встаю. И плетусь по направлению неопознанного кипиша.       В точке назначения я обнаруживаю Марта. Марта в чёрной оверсайз футболке. И в шортах.       В ш-о-р-т-а-х. Из-под которых виднеются две ноги, покрытые тёмным пушком. Я бы не удивился, если бы у него ноги были бритые, кстати. Или если бы у него их было три.       И самое страшное, что в пейзаж лаконичной, минималистичной, серой под камень кухни он встроился как влитой. Как зарядка к разъёму или типа того. Идеальный вид, как из тех смешных фотолент, когда люди делали постановочные фото богатой лакшери жизни.       Приглушённый свет делает картину ещё и какой-то до смешного интимной. Со всем этим — чуть сутулой спиной, голыми пятками и мягкими тёмными прядками на затылке.       — Ян? — заметив мою мрачную физиономию в дверном проёме, Март отвлекается от своего дела и сразу поворачивается.       Что ещё интересного… на его руках ничего нет. И это почему-то смущает сильнее всего остального, как будто он девчонка без косметики или, я не знаю, в первый раз показал сосок. Март и без колечек и фенечек. Что за эротика.       — Март? — в той же интонации откликаюсь я.       — Нет, август, — шипит он, но выглядит необычно взволнованным. — Ты как? И зачем встал? Мог позвать.       — Ты у меня дома, — транслирую я свои невероятные наблюдения.       — Я нашёл запасные ключи в тумбочке, — спокойно признаётся он. — Съездил домой за сменными шмотками, сходил в магазин за продуктами. И вернулся.       Царским жестом он машет в сторону столешницы. На ней — что-то типа нарезано в салатной миске. Если бы я мог удивиться ещё сильнее, то перешёл бы в квантовое состояние.       Поэтому я просто стою и моргаю.       До того, как маму увезли в больницу, откуда она уже не вернулась, мы тоже обычно сталкивались на кухне. Это было место встреч и наших коротких последних бесполезных разговоров. Которые в целом обрели смысл только незадолго до того, как она стала чувствовать, что заболевание съедает её изнутри. Мы обсуждали то, как я остался недолюблен и каким фанатом одиночества я вырос… и как она об этом сожалеет.       А потом…       — Ян? — Март медленно подходит ближе. — Если ты против, я сейчас же свалю.       — Нет, нет, я… не против. Просто не привык.       Оказавшись рядом, он кладёт руки мне на плечи. Ничего такого на самом деле. Это один из немногих жестов, не несущих ничего, кроме осторожного участия.       — Так как состояние?       — Лучше? По крайней мере вата в голове расступилась… — Я вдруг приподнимаю полотенце, которое всё ещё держу в руке. — Это?..       — А. Тебя лихорадило. Просто…       Он отводит глаза.       — Я не знал, что ещё сделать.       — Спасибо. Правда… эм… извини, я даже не знаю… как реагировать. Мне приятно, что ты не ушёл.       Даже шутить не хочется. Не та ситуация и атмосфера.       Да и в голове у меня до сих пор не моя привычная взлётно-посадочная мыслеполоса, а что-то вроде руин после урагана.       — Ты голодный? Или до сих пор тошнит?       — Знаешь, я ужасно… пить хочу.       Он наливает мне стакан из свежекупленной бутылки. Я присаживаюсь на стул и растерянно слежу за движениями, будто смотрю кино или нахожусь в идиллии, в чужом теле, в чужой истории.       — Но почему ты всё-таки не ушёл?       — Просто. Мы в этом вдвоём? Что бы там ни происходило, ты мой партнёр и коллега, и по поводу случившегося я чувствую свою ответственность. Если бы Фокси дёрнула тебя первым, скорее всего, такого бы не произошло.       — По мозгам получил бы ты.       — Лучше бы так, на самом деле. — Он со вздохом присаживается рядом, упирается локтями и слегка растекается по столу. — Я думаю, что пережил бы легче. Ведь у меня слияние ниже твоего.       С минуту мы просто сидим в полумраке, пока я пью водичку и пытаюсь осознать, как так получилось, что мы оказались в этой точке, в этом моменте.       Он и я.       — Ты сказал, что не привык. — Его голос падаёт почти по полушёпота, и это до абсурдности приятный звук, будто кто-то посыпает песком басовые струны. — Неужели с того момента, как…       — Угу. — Я киваю. — Да, никого здесь не было после того, как мама умерла. Но я люблю быть один.       — У тебя вообще есть друзья?       — Есть. Но я не страдаю необходимостью постоянно поддерживать с ними связь.       Он молчит, разглядывая меня неожиданно деликатно. Без громких оценок, заявлений. Без этой своей звериной привычки доминировать везде и всюду, без ожидания действия. И, наверное, именно поэтому я окончательно расслабляюсь, снова прикрывая глаза, чтобы дать им отдых.       В голове стоит неприятный монотонный гул. Или это так звучит звон в ушах, не знаю.       — Кстати, я суп сварил, — говорит Март.       Это звучит настолько странно, что я не могу не посмотреть на него, пытаясь невербально передать своё грандиозное недоумение.       — То есть ты решил завоевать мое сердце через еду?       — О нет, где я прокололся? — Уложив подбородок на руки, он смотрит на меня как школьник на ту-самую-девчонку. — Я просто решил, что немного заботы не помешает, Янчик.       — Вау. Ты умеешь в сострадание?       — Сострадание от слова «Sos».       — От слова «ну охуеть теперь».       Интонации Марта, лишённые какого-либо вызова, постепенно разоружают и меня тоже — до такого состояния, что в голосе остаётся одно бестолковое мурлыканье.       Наша недоперепалка просто растворяется, стихает сама собой. В эту паузу я снова пытаюсь оценить своё состояние.       По всему выходит, что мне ещё слишком плохо для ужина.       — Я сильно испугался, — тихо признается Март. — Давненько такого не чувствовал...       — Да, это и впрямь было жутко. Когда внезапно марионетка провалилась глубже, без контроля, так зыбко и нестабильно.       — Я не про ощущения в идиллии, — Март мягко усмехается. — Я испугался за тебя.       Я смотрю на него, как знаменитый баран на самые грандиозно неуместные кованые золотые ворота, возникшие из ниоткуда на деревенской опушке.       — Ты выглядел очень странно, — продолжает он, видя, что эта информация в моей голове не улеглась вообще ни разу. — И вообще-то я едва ли мог представить, что мы можем оказаться в такой ситуации, когда мне на мгновение покажется, что ты вот-вот испустишь дух.       — Херня случается... — рассеянно выдыхаю я. — Не думал, что услышу от тебя такое.       Март начинает ковырять ногтем какую-то незаметную глазу хреновину на глади стола. Я не могу перестать смотреть на его руку, такую странно непривычно обнажённую. И едва ли могу вспомнить, чтобы хоть раз в жизни так спокойно обсуждал с кем-то настолько непонятные для меня материи.       Подчинившись импульсу, я касаюсь его костяшек, и нервная возня сразу же прекращается.       Мне не хочется как-то комментировать этот жест. Хотя сразу после он кажется крайне бессмысленным, ненужным и глупым. И таким же глупым продолжением становится плавный переворот его ладони под моими пальцами.       Он так же молча сжимает мою руку в своей.       И почему-то именно сейчас я понимаю, осознаю до конца — он остался, потому что действительно не мог иначе.       И окажись я на его месте, я сделал бы что-то настолько же дурацкое. В момент, когда его марионетка исчезла, я подумал, что с ним что-то случилось, и страх, который меня пронзил, был настолько ярким, что почти наверняка и сделал «выход» таким тяжёлым.       Я полностью потерял контроль в тот момент.       И одно только воспоминание что-то запускает в моей голове — на секунду я вдруг вижу что-то, пока глаза закрыты, и вздрагиваю всем телом.       — Ян? — Март тут же вскидывается, как потревоженная кобра.       — Ни... ничего. — Видение сразу же проходит, но ощущение оставляет отвратительное. — У меня какие-то вспышки перед глазами, как будто я вижу сцены из идиллий... непонятные эмоции возникают на ровном месте. Не мои.       Когда я наконец осмеливаюсь на него посмотреть, глаза Марта, чёрные и глубокие, полны искреннего беспокойства.       — Я думаю, тебе лучше лечь, как сказал врач.       И у меня снова нет никакого желания спорить.       Как и отпускать его горячую ладонь, кстати.