Про 15 желаний солнца

что такое жизнь? разговоры о смерти.

а смерть? невозможность поговорить о жизни.

х.р.хименес «испанцы трех миров»

седьмая

мечтать будем позже

Руслан вышел из дома. Затуманенный двор говорил о вечном сне. Дворовые коты перестали драться и успокоились. Они, будто заговорённые покойным Серафимом, осознали, что их шестикрылый творец умер. Покинул. Точно так же, как ночь оставила родную улицу расцветать.  «Подумать только: — Даня отчаянно пытался скрыть свою магию за подаренными очками. Солнце укрылось за облаками; пробуждали дождь своим поведением, — Всё умерло, но продолжает жить. Иногда, я не понимаю, почему цветы в вазе умирают не сразу» А потом опустили гроб. Руслан не стал сыпать землю. Даню туда просто не подвели. Закуренная сигарета выглядела ужасно: в точности, как и найденый человек в собственной квартире. Кот под ногами грустил и не пытался помочь падшему хозяину: три пары крыльев обрушились вместе с жизнью. Кот, на первый взгляд, стал совершенно обычным. Сланцы протерлись о бетон. Олимпийка с яркими вставками не грела плечи. Разорванные книги, словно обереги от боли, кружились над деревом: подумав о сегодняшнем дне, затушил сигарету, оставив кружки на железной дверце.  В тот день, когда Серафим покончил с собой, не было дашиных предсказаний, — бушевал ветер в лесу; Даня не кружился в светлячковом танце, — они падали замертво на холодный бетон около церкви; Давид и Арина молчали; а Коля пытался сдержать себе силы не закричать. В тот день выли все: от умерших шестикрылых светлячков, бабочек и стрекоз, до слепой Даши: у неё глаза болели, но гордость была не к чему. В тот день не было вины и отчаяния; наступила тишина: тихая и удушающая. В конечном итоге, все, рано или поздно, отойдут от траура и вернутся в привычный образ жизни: только вот шрам, который прятал за рукавами свитера Серафим, теперь будут носить жители волшебного дома в лесу. Андрей ощутил тишину на себе. Близкий друг умер вместе с ним.  Наступила тишина: он стал молчаливым. И даже трепетное пожатие Давида, его приглашение обратно, слова поддержки Арины — ничего не способствовало возвращению былого. Он не вернётся туда, где всё насквозь пропахло кошачьей шерстью, детством и шестью крыльями. Ни за что не вернётся и не станет целителем леса. Руслан присел в центр поляны и случайно разбросал по махровому ковру попугаевы кости. — Я останусь, — заскучал он. Даня не хотел уходить. Первый крутил на руке подаренный мертвецом браслет: он тянул к земле и вибрировал, как мурчание кота. Даня присел на против: подействовали чары фавна. Прислонились лбами. Снова приросли: ногами, — как корни к земле; руками, — как виноградное дерево; головами — как вселенские роутеры, забытые в космосе. — …отчасти, думаю о смерти, — послушно признался Руслан. Глаза не открывали, — Я думаю, что несчастен, хотя, на самом деле, у меня есть ты. — … а я видел сон, — словно не услышал, продолжил говорить. Слова услышат звёзды и смогут напомнить о космическом диалоге, — Страшный. И после него хотелось плакать. Наверное, тот же сон видел Серафим, когда грустно всхлипывал в плечо Давида.  А сон был мелькающим: словно его специально не запоминали. В затерявшемся лесу, куда не просачивались лучи солнца, бродит ребёнок; кого-то ищет, возможно, самого себя, только в более юном возрасте. Подойдя ближе, понимаешь, что это девочка. Она протягивает записку, на которой читается «Возвращайся домой, Пан» — смеётся и убегает. Растворяется в лесу. Даня просыпается на похоронах: хорошие воспоминания должны помогать двигаться дальше, а шарфы укрывали от солнца и плюющих взглядов. Так и распарывают спину глаза: «Это вы его убили!» Но отчасти, они жалеют: «Другого места для успокоения души у вас нет» — Если мне передались способности Серафима, то я не хочу умирать, — затараторил Даня, разрубая сигнал, — Не таким образом. — Если представить себя мёртвым: я бы умер в цветах на открытой от леса поляне. — А такая есть! Она недалеко: мы там землянику собирали недавно, — и показывает полные баночки сушеных ягод. Мята, голубика и, почему-то, на окне висели подсушенные волчьи ягоды, — Серафим… Любил собирать цветы в свою кепку. А если цветы увядали — Даша их засушивала. Они чернели из-за чего-то непонятного и тогда Серафим срывал все умершие бутоны, что-то шептал, и из его рук появлялись мотыльки или бабочки.  — А что шептал? Что шептал ты? Когда плакал — «Не верь молчанию». Даня поник на пару минут, опуская взгляд. Запели птицы, умершие светлячки в банке зашелестели крыльями: три пары бились об стекло и пытались возродиться. Но никто не обращал на них внимание. Руслан наблюдал за реакцией Дани. Даня думал.. — Иногда мне кажется, — шептал в лоб, словно звёздам о жизни рассказывал, — Что у тебя тоже есть способности. Они у всех есть. С рождения. Просто кто-то верит в их существо, а кто-то нет. Придя сюда, я не верил: пытался не верить и умереть. А потом встретил тебя. И с того дня я будто разукрашиваю небо звёздами. Плачу блёстками давно, а научился колдовать недавно. — Какая у меня способность? Даня пытался объяснить самому себе, что чувствует. Легонько проводил пальцами по ладоням и читал Руслана, как книгу: будто по венам катаются буквы, а на коже расползлись знаки препинания. Так и собирал предложения. — Не хочу пока говорить, — соврал; глаза не поднял, — Знаю только то, что теперь ты научился любить свою жизнь. Ты меньше всего хочешь умереть. Хочешь видеть солнце, поляну и, почему-то, собирать клубнику, — Даня посмеялся. Поднял голову и показал такую же улыбку на лице Руслана, — Она ведь ещё не зацвела.  Руслан поник от первого предложения. Отстранил руку и стал разглядывать возрождающихся бабочек на подвешенной кожуре. — Ну что ты? — всполошился Даня, пытаясь поймать карий взгляд. Руслан специально не смотрел: хотел посмотреть на реакцию, — Обиделся? — Может и так.. — Ну не злись, — загрустил. Пытается легонько погладить руку. По тем же венам, где вместо крови текут слова и знаки пунктуации, — Хочешь, я тебе яблок принесу? У нас за домом сады растут — я специально самые красные для тебя соберу. Мама пирог с корицей и малиной будет готовить сегодня. Придёшь? С Серафимом тоже поделимся: когда мама на работу уйдет — пойдем на кладбище. Даня скучал по серафиму леса. Наверное, потому, что считался на равне с магическими существами. Шестикрылые серафимы в виде бабочек и мотыльков. Фавны с чарующей любовью и розовой аурой, с карими глазами и родинками над бровями. Солнце с веснушками, покрытое солнцезащитным кремом. Липким и жирным для такой нежной кожи. Гирлянда зажглась и Руслан резко отлип виноградные грозди рук. На пороге стояла Арина: завороженная птица с большими глазами. Была похожа на тропического попугая. Она в торопях собирала вещи Давида и щебетала под нос песню. Руслан смотрел на быстрые передачи вещей в рюкзак и даже не заметил, как солнечно-медная голова улеглась на изгибе колена и мурчала вопросы. — Давида неделю назад в больницу забрали, — новость не из приятных, но девочка-птица улыбалась, — Толком мне ничего не рассказал, только недавно позвонил и сказал, чтобы я быстренько собрала его вещи. Может, в другой город переводят… — … Обманывает, — чувствует Руслан, уводя корпус тела назад. Упирается ладонями в мягкий матрас в блёстках — остатки недельных похорон Серафима. ^^^ Недовольный Вова, разукрашенный маркерами и гуашью, намазывал на данины руки крем от солнца. Даша накидывала на него приволоченный из своего дома плед: в чёрно-белую клетку. В ворсе повесились цветы и листья. Останутся там — читает пророчество по кремовым рукам Вовы. Медбрат выкатывает Давида. Счастливого, спиртовая кожа на солнце светится. Вместо изломанных ног, от которых не так давно Давид избавился, теперь жужжат новенькие протезы. Вова нахмурился, но эмоция была наигранная — счастливо завидовал новому телу. — Домой? — спрашивает Даня, затрепетав от нового вида. Все уже отошли от потери, принимая новые дни. — Домой, — кивнул светившийся Давид и поднялся с коляски. Посмеялись: в росте худющего Даню никто не переплюнет. Давид бегает быстро: первым прибежал к магазину и для всех выбрал мороженое. К тому времени, как он всё оплатил, дети только подошли ко входу. Юра рисовал на асфальте. Руслан присмотрелся: рисовал то, о чём все мечтали. — Электричество? — улыбнулась тучка. — Дурак? — оторвался от творения. Тоже улыбался, — Это ты, — показывает разломанный скейт с трещинами и разбросанными щепками, — Это Даша, — на окне развивался ловец снов с белыми перьями, — Это Даник, — светило на асфальтном небе, — Колян, — велосипед без заднего колеса, — Серафим, храни господь, его грешную душу, — белый мотылёк с тремя парами крыльев, — Вот Андрей, — красная машина с голубыми окнами; наверное, вторая яркая вещь после солнца, — Аринка, — что-то похожее на вишнёвый берет, — Вовка, — усмехается, когда видит болты и шурупы, — Максима ты ещё не знаешь — он скоро из центра должен вернуться, — но лимонадовый палец всё равно к рисунку тянет: показывает плюшевого медведя без правой руки, — А это Илья. Гитара с радужными струнами. Руслан уверен, что видел такую же на кухне домика. — Самое сердце — Давид. Он всего на полгода старше меня, — шепелявит, рассказывая. Отряхивает руки от меловой крошки и присаживается на ту же лавочку, где и сидел Руслан, — Познакомились в клубе онкобольных. Я ради наклеек и кексов туда ходил, а Давид на полном серъезе — видел его ноги и сразу жутко становилось. — А что… — Гангрены по всем икрам. Мысленно, как будто рассказывал, что на атомной электростанции пожар тушил, — я верил, а потом в дело посмотрел, пока медсестра отвернулась. Оба загрустили. Отправили скучающие взгляды в сторону Давида, который разбирал воздушного змея в виде птицы. В спицах велосипеда, на котором катался Вова с Колей, сверкало солнце, а рулевые ленты спутывались на беспредельном ветру. Даша лепила бантики к веревке, которую наматывала Арина. Даня укрывался от садящегося солнца под деревом: на этот раз сидел не в близ стволу; чтобы не прирости. Даня обводил драконов и пегасов на своих руках гелиевой ручкой. Под шестикрылыми писал «я вернусь утром»; под солнцем «найду тебя под деревом»; между пальцев стирались буквы «а теперь ищи меня среди листвы». «Мы будем счастливы осенью?» Посмотрел на Руслана. «Я украшу твои старые кроссовки маркерами» Даня четко осознавал, что смерть бывает спланированная. Ведь так от них ушёл Серафим, полностью освободив себя от страданий: покинул свой дом, написав имя на дереве, где дети обычно собирают занозы.  «Благовония Даши. Сандал-ваниль воняют» Мизинец был холоднее других пальцев: укрывался пледом в клетку. — Чего один сидишь? — пришёл Руслан и солнце засветилось. Пальцы согрелись. Медные волосы облились золотом. Даня начал рассказывать про чай. Его много: что найдут в лесу, то и зальют кипятком, добавляя другие пряности. Дальше рассказывал о запахах: от Руслана пахнет цитрусами и больницей. Гелиевая ручка прошлась по рукам. По коже раскрылись цветы, коты и созвездия. «Ты счастлив видеть меня?» Написав, оба поднимают глаза друг на друга. Нарисованные коты и подслушивающие звезды с трепетом наблюдали снизу. Из-под кожи. — …очень, — шепчет в лоб, убирая дыханием волосы. Даню щекочет осознание чего-то дрожащего. Сердце мурчит: Серафим прикладывает руку. Любимая пыль написана над общим созвездием. «Сколько тебе лет в космических масштабах?» Серафим, руками Руслана, нарисовал созвездие пегаса. Такое вот слияние сил. Волшебство за гранью леса.