Боитесь?

“Что же Вы, мисс де Фонтейн, научились молоточком по столу стучать, а смотреть в глаза подсудимым — нет? Низкая у Вас уверенность. Никудышная, я бы сказала”, — так говорила Арлекино каждый раз, присутствуя на заседании в роли помощника судьи. Чуть ли не прожигала взглядом ответчиков, истцов и всех, кто присутствовал на вынесении приговора тем, кто снова и снова совершал преступления. Мелкие, крупные… неважно. Власть не щадила никого. Сказал ли ты язвительное слово, оскорбил власть или убил человека… никого это не волновало. Всех неугодных тут же сажали на скамью подсудимых, перед этим пригрозив самым суровым наказанием. Нет, не тюрьмой, а смертью. Кто же марал руки кровью других? Сама Арлекино. Ей это нравилось, тем более, за дополнительную плату она могла сделать все, что угодно. Все же, прошлая работа наемной убийцей дает свои плоды. Почему же ее саму не лишили головы за множество смертей? Работала на государство. Убирала негодных. Коррупционеров, тех, кто был против некоторых законов, тех, кто просто говорил лишнее слово на публику. Об этом, естественно, никто кроме Арлекино и ее начальства не знал, включая Фурину. Особенно она не должна была знать, так как из-за личной неприязни женщина могла оказаться за решеткой, если не чего похуже. Да, они испытывали друг к другу какую-то странную ненависть. Не то, чтобы сильную. Подколы от Арли, злость де Фонтейн. Лишь во время заседаний они могли относиться друг к другу нормально, все же, это работа, никаких пререканий не должно было быть, тем более, при куче людей, сидящий на скамьях ниже. Но взгляды их всегда встречались. Арлекино следила за эмоциями другой, чтобы та не сказала лишнего, а Фурина просто боялась смотреть в глаза кому-либо еще. Почему так? Никто сказать не мог. Взгляды подсудимых де Фонтейн никогда не выдерживала на себе. Они были такими бесчувственными, холодными. Очень редко в них промелькал страх перед приговором. Будто бы вся эта эмоция перешла Фурине, оставив остальным небольшой азарт, как в покере или блэкджеке. Тюрьма или смерть? Каторга или домашний арест? Вариантов много, исход один — презрение. Отчасти, этот же самый азарт чувствовала Арлекино. Смотрела на всех так, будто бы сама собиралась убить всех на месте. Нервно постукивала длинными ногтями по ремешку на своих брюках и внимательно думала над тем, как улучшить ход дела, практически никогда не отвлекалась, как это делала Фурина. Никаких засматриваний в окно, ухода глубоко в себя и многого другого. Но Арли не могла винить в этом девушку, ведь она стояла выше по должности, и приговоры, все-таки, выносила она, а не Предвестница. Женщина лишь могла оказывать помощь, соответственно ее должности. Черкать что-то в заметках, злиться из-за глупости участников суда, думать над ответами и вопросами, уточнять что-то у третьих лиц и много чего другого. А после всего предъявлять претензии де Фонтейн за то, что та вновь не нашла правильных и официальных слов для того, чтобы вынести приговор. Либо девушка путала статьи и их части, либо вообще не знала, что можно сказать. Арли всегда думала о том, почему же этого горе судью никак не уберут с должности, ведь женщина подходит на нее гораздо больше. Холодность ума, отсутствие лишней экспрессии. Чего же не хватало начальству? Без понятия. И из-за этого, отчасти, неприязнь и возникла меж девушками. Место, которое занято не тем, кому оно должно принадлежать. Каждое судебное разбирательство заканчивалось тем, что работницы встречались за помещением суда и подкалывали друг друга по тому или иному поводу. Споры из-за приговоров и напоминание о том, какие вообще законы существуют в стране, как ими оперировать и что говорить при их озвучивании. Фурина отрицала все и вся, а Арли пыталась вразумить глупую и читала нотации о том, как нужно делать, а как нет. Из-за этого отвращение появилось уже у Фурины. Но смотрела она на женщину все так же, с небольшим доверием к тому, что та в очередной раз поможет при заседании и подберет нужные слова для того, чтобы продолжить предложение де Фонтейн. И за это девушка, удивительно, была благодарна. Но вслух она этого никогда не говорила, что, понятное дело, было плохим действием для их взаимоотношений. Так же, как и во все многие разы, девушки выходят уставшие с помещения суда и идут в кабинет Фурины для новых переговоров меж друг другом. —Почему Вы опять не смотрели в глаза подсудимому? Он был не таким уж страшным, мисс, нечего было бояться, как будто он бы убил Вас прямо на месте. Мы все там под строгим присмотром, —опять возмущается Арлекино, закрывая деревянную дверь кабинета и вешая с обратной стороны табличку “не беспокоить”, —Что Вас так пугает? —Опять издеваться будешь, Предвестница? —раздраженно вздыхает, присаживается на свое кожаное кресло и глядит на женщину напротив, складывая руки крест-накрест у груди, —Мне легче на тебя смотреть. Твое лицо хоть и пугает, но его я вижу каждый день, от этого спокойнее. Но, смотря на твой тон и взгляд, который вечно говорит “убью”, появляются сомнения в том, безопасно ли с тобой вести дело, знаешь такое? —Мисс де Фонтейн, а Вы, как всегда, остры на язык, —закрывает до конца дверь, цокая высоченными каблуками подходит к столику и опирается на него руками, царапая поверхность острыми ногтями, взгляд смотрит сверху, что заставляет Фурину сжаться, словно зайчонок перед волком, —Значит, меня Вы не боитесь? Это странно. Вдруг я могу быть одной из этих убийц, и мое место должно быть на скамье подсудимых, а не подле Вас? —опасный намек, но женщина ни капельки не волнуется о том, подумает ли что-то ее начальница об этом, ведь звучит это как очередной стеб, а ухмылка на лице Арли появляется буквально на секунду, значит, все сказанное является шуткой. —Арлекино, хватит. Мне просто спокойнее смотреть на тебя и все, —трет переносицу двумя пальцами, большим и указательным, потому что слова женщины вызывают маленькое раздражение, —Или мне всегда стоит язвить с тобой? Можно я просто скажу о том, что мне так легче, и ты не будешь издеваться над своим начальством? —колесики кресла катятся по линолеуму с характерными звуком, девушка двигается ближе к столу и облокачивается на него локтями, ставя себя в неудобное положение, ведь сейчас Предвестница находится близко, хоть и через целый стол. —Мое начальство очень не уверено в себе, почему бы не убавить эту уверенность до нуля? Вы, мисс де Фонтейн, не можете приказать мне молчать, —рука тянется к подбородку Фурины, сжимает челюсть, ногти больно впиваются в кожу, оставляя вмятины и небольшую боль за собой, —А вот я Вам… могу, —смотрит так, будто бы слова эти у женщины не вызывают совершенно никаких эмоций, даже капельки смущения нет, ни повышенной температуры тела, ни румяных щек, даже взгляд не отражает ничего подобного, что у де Фонтейн вызывает такое ощущение, будто бы стоящая перед ней на самом деле бесчувственна. —А… —пухлые губы чуть приоткрываются в попытке сказать слово, но на ум не приходит совершенно ничего путного, опять только пустота, как на заседаниях, ни “официальщины”, ни какой-либо другой вещи, —Причинение легкого физического вреда здоровью — это статья, Арлекино, убери руку, —проглатывает слова внутрь себя в попытке выдать хоть что-нибудь, Предвестница больно жмет на скулы, что и способствует такому эффекту, но, видя такой жалкий вид своей начальницы, Арли убирает кисть с челюсти девушки напротив, цокая языком. —Это даже не доходит до легкого физического насилия, де Фонтейн, Вы все еще дееспособны и можете спокойно управлять своим разумом. Только вот, даже сейчас Вы ошибаетесь, —видно, что женщину раздражает то, что Фурина не может ответить чем-то путным, кроме жалостливого вида, кладет руки на край стола и большими пальцами слегка сжимает его снизу, нависая сверху над собеседницей, —Вы в полном порядке, на Вашем теле даже нет никаких ссадин. Никаких следов насилия. Так, почему Вы говорите о статье, если ее здесь нет? Но, можно простить Вам такую оплошность, мы сейчас не на суде, верно? —тон голоса приобретает сарказм и небольшую усмешку, но выражение остается таким же беспристрастным. —Арлекино… —отводит то ли раздраженный, то ли напуганный взгляд в сторону, не выдерживая такого вида над собой, ведь красные глаза Арли сверкают алым в слегка затемненном свете лампы кабинета, что придает немного страха тому, на кого направлен взор этой женщины, —Действительно, мы не на суде, поэтому перестань выплескивать из себя все свои навыки и угомонись наконец, хватит надо мной издеваться, —снова проглатывает слова, делая большие паузы меж ними, но вновь пытается мыслить целесообразно и не выставлять себя в худшем свете, как делала это, в принципе, всегда. —А глазки-то у Вас забегали, де Фонтейн. Я вовсе не издеваюсь, это просто Вы нервничаете слишком, не стоит ставить себя так высоко, чтобы потом унижаться перед своими подопечными, —снова пытается утихомирить чувство власти у Фурины, передавая эту эмоцию себе полностью и без остатка, ведь сейчас Арлекино в более выгодном положении, чем нынешняя судья, поэтому, задавить собеседницу своей фигурой, которая возвышается над столом, гораздо легче, —Я над Вами совершенно не издеваюсь. Просто говорю факты, которые проявились сами собой при нашей с Вами совместной работе. Я знаю Вас лучше, чем другие люди. Работники или прохожие, друзья или близкие коллеги. Ведь я стою подле Вас на суде. Не значит ли это, что передо мной мисс де Фонтейн более уязвима? —уже Арлекино складывает руки на груди, будто бы вынуждая сказать “да”, ведь один вид этой женщины сверху вызывал у Фурины необъяснимое чувство покорности, заставлял сжиматься, словно маленький олененок перед львицей. —Ничего это не значит. То, что ты знаешь мои слабые стороны, не дает тебе право говорить о том, что я уязвима. Перед тобой я никогда такой не буду, ни за что, хоть убей, —на эти слова женщина недоуменно поднимает бровь, —а, нет, тоже статья, не вздумай этого делать, —краткий вздох заполняет комнату, показывая то, что девушка уже сама путается в словах, говорит откровенный бред и несет чушь, Фурина облокачивается локтями на стол, а после подпирает свой лоб кистями рук, стараясь закрыть лицо, которое уже горит румянцем от стыда. —Опережу, статья сто пять. Но никто не запрещает мне шутить над Вами, как и ничто. Никакой статьи, никакого вреда здоровью. Да, может быть, самооценка у Вас станет ниже, но, думаю, Ваш взгляд наконец будет направлен не на меня, а на подсудимых. Хочу, чтобы уверенность в Вас росла, а не крепилась за меня. Я не какая-то картина девятнадцатого века, чтобы на меня глазеть все время, мисс, —Арлекино извивается, как змея, лишь бы прелестные глаза Фурины оставались где угодно, но не на ней, но, в данный момент она хотела этого взгляда на себе, стыдливого и не знающего, куда себя деть, —Справляетесь с этой задачей Вы только сейчас. Но причина ведь не в страхе, признайтесь, —цокот каблуков раздается по помещению в сторону девушки, сидящей за столом, а чьи-то руки оказываются на плечах Фурины, сжимая шею внутренней стороной локтей, а после перемещаются на стол через худенькое тельце, прижимая его все ближе и ближе к рабочему месту, взор де Фонтейн обнаруживает сзади себя небольшую тень женщины, отчего та вспыхивает румянцем еще больше, но не от стыда, а от смущения. —В....в.. —инстинктивно девушка сжимается, чувствуя себя невыносимо маленькой под таким гнетом, сердце бешено колотится в ритме стаккато, норовясь пробить грудную клетку и сделать дыру в виде себя, —Вон из кабинета! Наглость… —тараторит, запинаясь, скребя короткими ногтями по столу и портя дорогой материал царапинами, на что Арли лишь внутренне ухмыляется, ведь снова смогла ввести в ступор эту хрупкую девушку, женщина уверена, что если бы другая просто стояла рядом, то у нее подогнулись бы колени, из-за волнения или иного чувства – неважно. —Значит, я права, судья. От этого не убежать, придется принять, как бы Вы этого не хотели. Тяжело, я понимаю, но Вы постарайтесь, постарайтесь. Поработайте… извилинами, хотя бы сейчас, для Вас это полезно, —ладони женщины перемещаются к шее девушки, слегка поглаживая, а после игривые пальцы дергают за лямку белоснежного лифа, под натяжением она щелкает по коже, оставляя невидимый след боли. Арлекино ухмыляется, чуть слышно хмыкая, и за пару шагов отходит от стола. Взгляд буквально сверлит свою начальницу, прожигая в той дыру. Девушка не решается поднять своего взора выше, стыдливо прикрываясь тоненькими руками. Дыхание Фурины сбивается в злости… или же замешательстве? Тишину разбивает цокот ненавистных каблуков, врезаясь в уши и отпечатываясь в уме настолько, что каждый раз, когда звук соприкосновения шпилек с полом будет слышен в коридоре, холле или других местах, Фурина будет вспоминать этот злосчастный момент. Когда грань ненависти начала понемногу стираться, превращаясь во что-то другое, постыдное и до ужаса тревожное. То, от чего разум, как и лицо, начинал быстро-быстро краснеть, заваливаясь розовой дымкой, а пальцы рук перебирали друг друга, в попытке успокоить нервные окончания, которые уже кричали о себе и кололись под кожей, словно иглы. Колени безвольно начинали прижиматься друг к другу, будто пытаясь скрыть то, что и так было видно. Дрожь в суставах при одной фразе о страхе возрастала и не прекращалась до тех пор, пока Предвестница не покинула кабинета судьи. Пара глубоких вдохов так и не помогла. Счет до трех и небольшая медитация никак не хотели убирать эти колебания сердца, которые означали то, что пульс не такой, как нужно. Не шестьдесят-восемьдесят ударов в минуту, а все сто. Девушка могла сказать это точно. Открыв окно, Фурина попыталась вдохнуть чистого свежего кислорода с улицы, но секундой позже поняла, что запах ее подопечной, которая была здесь пару минут назад, остался, и сейчас выветривался вместе с воздухом. Форточка тут же захлопнулась с характерным звуком. Судья отказывалась принимать то, что ее страх совсем не является таковым, хотя, Арлекино, может быть, и была права в своих высказываниях. Это видно по тому, что с Фуриной происходит сейчас. Если бы это не было чем-то большим, она бы сейчас не ходила по кабинету из стороны в сторону, пытаясь связать мысли в своей голове и дать себе самой ответ на вопрос о том, что же происходит и происходило ранее. Не только в этом кабинете, а на всех судебных заседаниях. На всех конференциях и собраниях коллектива, когда взгляды Арли и де Фонтейн встречались, а после резко расходились, когда замечали глаза друг друга на себе. Только сейчас девушка начала видеть в этом не презрение и отвращение, а какую-то необъяснимую симпатию к объекту своей ненависти. Будто бы зрачки превращались в маленькие сердца в глазах Фурины. Но что девушку волновало во вторую очередь, это то, как на эту ситуацию смотрит Арлекино. Игра ли это для нее? Чувствует ли она себя так же странно, как себя сейчас чувствует де Фонтейн? Узнать бы у нее самой, но смелости на такое действие точно не хватит. Девушка стыдно сложит руки на груди или перед собой и будет бояться произнести даже слово после сегодняшней ситуации. Ранее Фурина не боялась совершенно ничего, ее лишь задевали некоторые слова подопечной. А сейчас.. все так странно.

***

—Нет, а ты точно взял те бумаги? Что на папке написано? Глаза протри и посмотри на надпись на обложке еще раз, бесполезный, —Арли вновь отчитывает работника их офиса, который не смог принести нужные документы, очень важные для дела, которое сейчас ведет суд, злость каждый раз кипела в груди женщины, когда делали что-то не так, как ей было нужно, ведь промедления она ненавидела так же, как и безмозглых людей, лезущих в то дело, детали которого им неизвестны, —Давай, беги и ищи в архивах то, о чем я тебя просила. Может быть, тогда я скажу тебе “спасибо”, —папка с бумагами была отдана из рук Арлекино обратно в трясущиеся ладони молодого парня, после чего он, опустив голову, пошел на поиски того, что требовалось, но на середине пути выронил то, что было у него в руках, на что Арли только прошипела себе под нос о том, какие никудышные люди работают на ее начальство, и, вообще, как таких берут на работу? Очередной раздраженный вздох разрезает воздух, а глаза Предвестницы вылавливают в толпе рабочих уже свою начальницу. Она так же, как и женщина, отчитывает сотрудников, но только в более мягкой форме, как и всегда. В принципе, характер Фурины был гораздо проще чем у Арли, поэтому ее любили больше, чем помощницу. Через секунду взгляд де Фонтейн поймал взгляд другой, и она сразу же подозвала свою подопечную к себе одним жестом руки, видимо, приказав офисным работникам, окружавшим ее, быть свободными и не докучать своими проблемами дальше. Подумав о том, зачем же она нужна своей начальнице, Арлекино нехотя подошла к ней, смотря сверху вниз, так как ростом была выше, отчего Фурина уже второй раз сжималась, словно маленький зайчонок. Осталось только начать трястись в припадке страха. Но эта ситуация был не той, чтобы реакция была такой. Де Фонтейн, видимо, решила немного подловить Предвестницу, и, когда та оказалась близко, быстро пошагала к своему кабинету. “Мы в догонялки играем, что-ли?”, —прозвучал вопрос в голове Арли, оставшись неозвученным. —Де Фонтейн! Хватит бегать, сами же меня позвали, —дверь захлопывается со стуком, а женщина, перед тем как закрыть ее, переворачивает надпись со словом “открыто” на ярко-зеленом цвете, от чего там появляются уже два слова на красном фоне, а именно “не входить”, —Раз есть дело, говорите сразу, Вы как маленький ребенок, серьезно, —женщина поднимает взгляд с пола и видит свою начальницу около окна, стоящую спиной к выходу… как она успела так быстро метнуться туда? Чувствуя себя достаточно раздраженной, Арли медленно подходит к подоконнику, смотря на пейзаж, открывающийся перед их офисом, видит, как судья нервно перебирает пальцы рук, прямо, как в тот раз, только силуэт ее не трясся. Казалось, за молчанием прошла вечность, хотя, с чего такое напряжение? Для Арлекино не было ничего такого в этом, она лишь ждала того, пока ей скажут то, зачем позвали. А у Фурины в это время в голове летала куча не озвученных мыслей. Она успокаивала себя тем, что они всего лишь коллеги, и если пара лишних слов прозвучит меж ними, это останется в пределах кабинета госпожи судьи и дальше никуда не пойдет. Наконец-то решившись, де Фонтейн тяжело вздохнула, встряхнув головой, чтобы сказать то, о чем думала несколько дней после того злосчастного разговора. Арли ведет бровью, не понимая, на что и к чему такая реакция, и вопрос из уст женщины последовал первым, а не так, как рассчитывала Фурина, чтобы первое слово было за ней. —Чего молчим? Язык проглотили? —судью будто пробивает током от такого резкого начала разговора и недовольного голоса своей помощницы, что не остается без внимания стоящей рядом, потому Арли хмыкает, цокая языком, —Ну же, будьте смелее. До недавнего разговора Вы были именно такой, что же случилось? Для дела позвали или постоять помолчать? —рука тянется к плечу девушки и слегка сжимает его, после резко поворачивает на себя, заставляя смотреть друга на друга, но Предвестница видит только румяные щеки своей начальницы и дрожащие губы, которые держат в себе несказанные слова, —Говорите, не бойтесь, я же Вас не убью… наверное. Не обещаю, —слегка поднимает голову вверх, что дает еще большую разницу в росте меж девушками. —Я… эм… —поднимет взгляд наверх, перебарывая свои страх и стыд, но робко начинает почти что мямлить то, что хотела сказать, —Вообще, хотела, чтобы ты помогла мне с бумагами, но потом передумала, даже попросила других моих помощников… но позвала я тебя не поэтому, —откашливается, секундно глядит на руку женщины, которая покоится на своем плече, а после так же робко продолжает монолог, —В общем, я, правда, не думаю, что я боюсь тебя или ненавижу, или еще какие-либо чувства, —хрупкая кисть девушки опускается на предплечье Арлекино, слегка сжимает, чувствуя так больше спокойствия, Предвестница это понимает, что неожиданно, и не говорит о том, чтобы ее начальница не трогала то, на что разрешения не давали, именно по закону, потому что сама делает то же самое в данный момент, —Что-то другое, я думаю, но сначала я хочу задать вопрос… —сглатывает, —что значили твои слова тогда? —А Вы как будто сами не понимаете, госпожа судья. Сказали, что чувствуете иное, а не тот негатив, присущий нашим “отношениям”, —на последнем слове слегка качает головой и изменяет тон голоса на немного саркастичный, —Это значит то, что я была права. То, что Вы отводили взгляд — вовсе не страх. Если бы это было не так, Вы бы сейчас не стояли передо мной с румяным лицом, запинаясь после каждого слова. И не говорили бы все это. Я просто хотела поиздеваться, только и всего. Как будто Вы не знаете меня, что задаете такие глупые вопросы, —женщина убирает свою руку с плеча другой, кладет обе ладони себе на бедра и слегка нагибается к Фурине, вроде бы сбавляя разницу в росте, но судье от этого ни капельки не легче, —А теперь мой вопрос: какие же тогда Ваши чувства, если не ненависть и отвращение? Или не осмелитесь сказать и мне нужно будет делать все самой? —Я не хочу говорить, хоть и пыталась найти в себе смелость на эти слова. Увы, ее не хватает сейчас. Я бы предпочла сделать кое-что иное, —на последнем слове голос уже шепчет, а непослушные губы отказываются шевелиться для того, чтобы говорить другие фразы, отличные от тех, что были произнесены, —Разрешишь? Заметь, я спросила, а не как ты тогда, —Фурина находит в себе силы лишь для того, чтобы в последний раз пустить язвительный комментарий после своего вопроса, приближается опасно близко для Предвестницы, лицом к лицу. —Разрешаю, если Вам так нужно согласие, —указательным пальцем слегка поднимает подбородок девушки, заставляя смотреть ровно себе в глаза, пока сердце Фурины бешено колотится и норовит выпрыгнуть из груди, до того, что поднимается давление и начинает ужасно гудеть голова, но боль эта отдается приятно из-за воспламеняющихся чувств в грудной клетке, уже лица обеих начинают гореть красным, только де Фонтейн выглядит более смущенной, чем Арлекино, —Раз так я узнаю, в чем Ваши думки, делайте, что хотите, —женщина тоже переходит на шепот, а флирт такой выглядит смешно из-за серьезной ее физиономии. Смазливый поцелуй касается холодных и иссохших губ Арлекино. Обдает теплом, даже слегка жаром. Девушка быстро выпрямляется, как по струнке, слегка отходит, пряча лицо тонкими кистями. Но тут же оказывается прижатой к стенке, руки передвигаются за спину, сцепившись в невероятно крепкий замок, который, словно, нельзя было отпереть совсем, даже универсальным ключом, подходящим ко всем замочным скважинам. Хотя… один все-таки был. Арли. Только она могла дать волю этим сцепленным запястьям молодой судьи. Только она могла позволить себе так нагло обращаться со своим начальством. Но, кажется, сейчас Фурина уже не имеет такой статус. Тогда кто она? Любовница? “Девушка на раз”? Просто “игрушка”, которой поиграются и оставят в покое, если не выбросят? Пугать себя этими мыслями, конечно, хорошо, но сейчас об этом думать совершенно не нужно, да и не особо хотелось. Поддаться искушению этой наглой женщины было гораздо приятнее, чем мучить себя бесполезными думками. Тем более, когда грудь плотно прижата к стене, а щеки пылают красным то ли из-за того, насколько горяча собственная помощница, то ли от того, что в помещении жарко. Скорее всего, первый вариант более верный. —То есть, смелости на обычные слова у Вас не хватает, а на такое борзое действие — ее полно? Странно, де Фонтейн, очень странно и неразумно, —девушка чувствует дыхание подле своего уха, на что тело непослушно реагирует подрагиванием в районе шеи, Арли это подмечает в своем разуме и решает поиздеваться чуть дольше перед тем, что задумала, —Вдруг я бы не отреагировала так, как реагирую сейчас? Меня бы здесь вообще не было. Дверь кабинета захлопнулась бы с такой силой, что у Вас бы заложило уши. Ваша радость, что я спокойна сейчас. Как-никак, лицо такой отчаявшейся и смущающейся судьи многие бы хотели видеть, как и я, —на трех последних словах слышна небольшая ухмылка в голосе, от этого Фурина пугается, ведь ей неизвестно, что могла бы задумать Предвестница, —Поиграем? Вы теперь — моя подопечная, а я — Ваша… вернее, твоя судья, которая вынесет нужный приговор за такую наглость. Действия романтического характера караются чуть строже, учти, —одна из рук женщины в завершение касается пространства меж офисным пиджаком девушки и ее кожей спины. —Арлекино… ты же шутишь? —ответа “нет” не звучит, вместо этого Арли слегка царапает нежную кожу той, кто сейчас находится в уязвимом положении, своими ногтями, —Поняла… молчу. —девушка слегка шипит, принимая правила игры, ведь если она этого не сделает, боится, что легким приговором не отделается, потому что Предвестница всегда была строга ко всем без исключения, даже к начальству, и не боялась высказать того, что лежало в голове и на душе, а сейчас, когда есть возможность отыграться на Фурине, азарт наказания вскипал все больше и больше в жилах, заставляя кровь течь по венам и сосудам настолько быстро, что становилось невыносимо жарко в затуманенном разуме и, уже закрытом на такой же цепкий замок, как из рук де Фонтейн, кабинете. —А говорила, что никогда не будешь уязвима передо мной… противоречишь сама себе, Фурина. Какой жалкий вид, аж тошно, —это последнее, что звучит из уст Арлекино перед тем, как жестоко порвать грань меж отношениями подопечной и начальницы, также, как порвать черно-белое офисное одеяние девушки снизу, оставляя себе вид на белоснежную, как снег, спину, на которой уже виднелись слегка розоватые следы от ногтей… казалось бы, надавливала женщина не так сильно, чтобы хоть что-то осталось… “Это даже к лучшему”, —думала она, осматривая место для своих злодеяний перед собой. Хруст порванной одежды похож на треск костей, который слышался каждый раз, когда Предвестница калечила повинных в своих делах людей. Только сейчас она не собиралась ломать чьи-то суставы, шарниры или что-то более болезненное. Она хотела сломать девушку изнутри. Пробраться под кору полушарий мозга и отыскать там самое потаенное, то, что никому и никогда не было видно хоть одним прикрытым глазом. Заставить этого маленького беззащитного зайчонка страдать настолько, чтобы та просила… нет, умоляла о свободе. Но когда обретет это, будет уже слишком поздно. В голове Арлекино всплывали образы, миллионы образов и видов той, кто сейчас стоит перед ней. Ссадины, следы от ногтей, уже красующиеся на коже, синяки, даже гематомы. Вид заплаканных и зареванных глаз, до жути маленьких зрачков и потускневшей радужки, мутного хрусталя и дрожащих ресниц. Этих прелестных губ, которые всегда были алыми. Но, увы, они обретут тусклый цвет., ведь кровь от жгучих поцелуев перестанет притекать к коже. Звук томных и резких вдохов и выдохов, вздымающаяся от дыхания грудь, которая то и дело будет вздрагивать от новых ударов, ужасно хлестких, словно от прута ивы. “Да, его точно здесь не хватает”, —подумала женщина, представляя перед собой картину того, как ветвь дерева проходится по невинно-белой спине и оставляет румяный, чуть ли не кровавый оттенок за собой. А может, пара капель крови все-таки выступит наружу. Арлекино надеялась на это, но, увы, рядом такой вещицы не было. Была только собственная ладонь, которая могла с силой ударить по коже и нанести не очень-то тяжкий вред. Хотя, болевой порог Фурины мог говорить о том, что для нее это может быть довольно болезненно. И правда. Де Фонтейн сейчас была похожа на запуганную жертву, только к чувству страха еще добавлялось смущение, которое было явно видно физически. А то, что де Фонтейн не видела лица своей истязательницы, удваивало все эти чувства. Испуг от неожиданных действий, слов или еще чего-либо. А это было самой главной частью плана Арлекино. Поставить свою, уже, подопечную в неловкое положение. Предвестница начала слегка водить по спине девушки кончиками ногтей, испытывая терпение этого маленького зайчонка. Пока что никаких жестоких действий не планировалось. “Самое сладкое оставляют на потом”, —частая фраза многих людей всплыла в голове у Арли, ведь это было правдой. Тем более, в данный момент это самое сладкое таилось внутри Фурины, чуть ниже ее сердца, к чему руки женщины уже аккуратно подползали, словно маленькие паучки, обкалывая кожу тоненькими иголочками. Пальцы уже переместились со спины на живот, обрисовывая его середину круговыми движениями. Тело де Фонтейн тут же дало свою реакцию в виде частых мурашек и дрожи. Подбородок Арлекино лег на плечо девушки снизу, а глаза осматривали хмурящиеся брови, поджатые губы и веки, которые слегка подрагивали от новых, неизведанных ощущений. Рука женщины тут же перестала двигаться, наблюдая за дальнейшими эмоциями. Прелестное личико тут же расслабилось, но это же ненадолго, верно? —Фури-Фури… успокойся, я не кусаюсь, —тон голоса стал ниже и перешел на шепот, проговаривая каждое сказанное слово очень медленно и отделяя каждый слог друг от друга, —Но не обещаю. Если осмелишься сейчас посмотреть мне в глаза, сделаю так, чтобы тебе правда было хорошо, а не то, о чем ты сейчас думаешь, —девушка на это предложение отрицательно мотает головой, но не только на него, еще и на свои мысли, которые до и во время этого момента витали в голове, —Ну, что такое? Ты поцеловала меня сама, а сейчас отрицаешь свои желания, —пока Арли проговаривала все эти слова, ее рука уже заползла под белоснежное белье, разминая пальцами нежную кожу. —Не там, нет… —Предвестница вскидывает брови и останавливает кисть, но тут же Фурина решается сказать что-то другое, —Ниже… —короткий звук “ха” от вздоха доносится из уст женщины, удовлетворенной такой реакцией, на что Фурина сама невольно ухмыляется и тянется к руке вышестоящей, чтобы направить эти прелестные пальцы туда, куда нужно, но, вот проблема… ногти, —А, эм, Арли… —указывает взглядом на кисть женщины, слегка толкая торс стоящей рядом, Арлекино это понимает и показывает то, что два пальца, безымянный и средний, с короткими ногтями, —А… Тут же пара фаланг Предвестницы оказывается около клитора девушки, слегка массируя его и надавливая подушечками пальцев. Конечно, это было неожиданно, из-за чего Фурина тяжело вздыхает, слегка подгибает колени и утыкается лбом в стену, чтобы хоть как-то держаться. Но Арли помогает и другой рукой поддерживает девушку за живот, буквально делая так, чтобы де Фонтейн легла на предплечье женщины. Ловкие пальцы, чувствуя образовавшуюся влагу, спускаются ниже под томные вздохи этого прелестного зайчонка, который, видимо, уже больше не боится. И себя, реагирующую на все эти действия положительно, и на свою подопечную… нет, уже судью, которая является истязательницей сейчас. Правда, это было похоже на игру на смелость. Смелость на то, чтобы спокойно заявить о своих желаниях и принять то, что кто-то исполняет их. Смелость на то, чтобы показывать свое удовольствие и не смущаться его. Арли хотела, чтобы стыда в этих действиях не было, но в таком “рабочем” положении нельзя было издавать что-то кроме вздохов и произношения имен друг друга. Точнее, это делала только Фурина, которая каждый раз, когда Предвестница проводила уже влажными пальцами по лону, кратко шептала имя Арлекино, только в краткой форме. Боязнь привлечь к кабинету рабочих-зевак усиливалась, отчего росло и возбуждение у де Фонтейн, накапливаясь снизу живота. Это чувство приятно тянуло внутри, нарастая все больше и больше, вытекая наружу все большей влагой, которая тут же растягивалась по лону при помощи пальцев Арлекино. Вздохи и шепот начал сопровождаться хлюпаньем биологических соков и не только ими. Толчки ускорялись, а личико прелестного зайчонка в виде Фурины становилось все краснее и краснее, пот начал обильно выступать из-за жара тела, которое так и ждало окончания происходящего процесса. Одна рука Арлекино, естественно, находилась внутри девушки двумя фалангами, все еще разрабатывая ее, в то время как другая проникла к клитору и начала его аккуратно массировать, что не присуще характеру Предвестницы. Фурина уже еле-еле держалась на ногах от усталости, ведь стоять впритык к стене было не очень комфортно, но никого это сейчас не волновало. Поиграться с это миленькой зверушкой было гораздо важнее, чем что-либо. А этот прекрасный вид истекающего зайчонка перед женщиной будоражил ее. Пара лишних толчков и дыхание учащается настолько, будто бы легкие уже не справляются с подачей кислорода в кровь, норовят порвать оболочку и лишить возможности дышать вовсе. Некультурные словечки и имя работницы, стоящей выше, произносятся и раздаются по кабинету с большой силой. Из-за этого девушек могут заметить, потому Арлекино вынимает одну из рук из-под белья Фурины и прикрывает той рот, слегка надавливая на челюсть, чтобы точно заткнуть этот сквернословный поток предложений из уст хрупкого и прелестного питомца. Девушке, конечно, не доставляет это комфорта, потому она слегка прикусывает кожу руки Арли, оттягивая биологическую ткань, за что получает новый, более жесткий толчок внутрь, больной до того, что матка внутри отдается пульсацией. “И почему пальцы Арлекино настолько длинные, черт возьми?”, —проносится в голове у де Фонтейн, в то время как из уст слышно лишь жалобное мычание, будто бы просящее остановиться. Но “стоп” в данной ситуации — грех обеим, ведь пик удовольствия уже близко. И с этим же грубым толчком девушка широко распахивает глаза от острого ощущения короткой боли, а после мякнет в руках у женщины, облокачиваясь на Арлекино всем телом. Никакого звука, лишь маленькая, вытекающая из глаза, слеза, которая скатывается по щеке девушки и попадает на руку Предвестницы, заставляя ту ухмыльнуться от того, что довела свою прелестную судью до такого состояния. Конечно, на протяжении всего процесса Фурина просила женщину остановиться, но та, естественно, не слушалась и продолжала настырно делать свое дело. Только сейчас потребовалась остановка, ведь цель, за которой следила Арлекино, выполнена. —Арли… это неправильно, мы коллеги, —тяжело дыша произносит Фурина, оседая на пол из-за подогнувшихся и уставших ног, но стоящая сверху ее поддерживает и не дает пасть еще ниже, если это можно было бы назвать так, —Это ужасно! —Арли уже отошла к столу судьи и присела на него, уместив этого миленького зайчонка на себе, отчего де Фонтейн, казалось бы, начала смущаться еще больше от такого безобидного действия, хотя во время полового акта она не ощущала этого чувства в такой силе, и из-за этого румяного оттенка Арлекино понимала, что Фурина далеко думает не так, как говорит. —Ужасно то, что ты сейчас отрицаешь произошедшее, —женщина поглаживала низ живота де Фонтейн, пытаясь хоть как-то ее успокоить, чтобы та не вопила о своих правах и не гналась за правильностью в данный момент, —”Это”, как ты выразилась, уже произошло. Ты не отмотаешь время назад. Так же как и то, что ты сейчас покрываешься румянцем каждый раз, когда я делаю что-то, чего не делали другие. Успокойся и прими то, что было. Проявила чувства, так не отходи от этого назад, де Фонтейн, —последние два слова произносит шепотом, чтобы создать иллюзию загадочности и принципиального холода, который присутствовал меж ними ранее, до всей этой ситуации. Женщина усаживает Фурину на рабочее кресло, сама вставая на пол. Молчание еще больше проявляет стыд. Но тишину нарушает злосчастный звук цокота каблуков. Арлекино поправляет растрепавшиеся волосы на своей голове, холодно смотрит на своего милого зайчонка, заставляя ту прикрыться руками, а после шагает к двери выхода из кабинета. Последний слова, которые были произнесены Арлекино, были очень тихими: “В следующий раз не целуй так робко, будь смелее. И смотри мне в глаза на следующем заседании, не бойся. А то я сомневаюсь в том, что ты сможешь это сделать после такого”. Женщина отпирает дверной замок и, слегка дернув ручку вниз, выходит, оставляя Фурину в неловком положении. И правда, как после всего, что было, можно спокойно смотреть этой наглой помощнице в глаза? Теперь девушка не будет знать, куда спрятать свой взгляд. Глазеть на подсудимых? Страшно. Устремлять взор в глаза Предвестницы? Стыдно. Ужасно стыдно. “Боитесь?”