Vanilla Floret

      Есть в Корее одна «чудесная» давняя традиция: за нерадивых родителей расплачиваются их дети. Поэтому Феликс сейчас отплёвывается кровью, в который раз задаваясь немым вопросом: «Почему реальность так сурова?». Он не виноват, что отец набрал кредитов и благополучно исчез, как и не был причастен к этому, несмотря на то, что каким-то волшебным образом оказался поручителем. Совершенно. Но сейчас решать родительские проблемы приходится ему, вернее, отчаянно пытаться их решить, но и то со скрипом и треском плохо получалось. Не получалось вообще.              — Давай, сопляк, бодрее, — по лицу парня прилетает очередная звонкая пощёчина массивной мясистой ладонью, — кредит на месте не стоит и тебя, ублюдка, не ждёт, процент капает… как с твоей ёбаной крыши!              Низкорослый, но широкий и отнюдь не благодаря мышцам мужчина в пёстрой рубашке рывком касается плеши на макушке, чувствуя, что с потолка и правда что-то влажное упало. Квартира была на верхнем этаже и слишком ветхой, чтобы крыша не подтекала. О сырости говорила и чёрная плесень, распространившаяся на углах, местах стыков потолка и стен. Мужчина оглядывает убогое убранство и бросает бычок на пол, туша ботинком.              — Деньги где?              — Я уже отдал всё, что было, — открещивается Феликс, поднимаясь обратно на ноги.              Спина неприятно ноет, рёбра побаливают, а лицо горит. Не в первый раз с него приходят грубой силой выбивать чужие долги кредиторы. Последнее время так вообще зачастили, отказываясь понимать, что у школьника, по факту оставшегося без родителей, денег просто нет. Их просто неоткуда взять. И не заработает он никогда столько, сколько с него требуют. Феликс уже принял этот факт и собирался и сам последовать примеру отца — позорно сбежать.              Правда, ему убедительно намекнули, что, если невольный должник решит попробовать пойти по стопам отца, желторотику так голову и оторвут или сначала по кругу пустят, отбивая хоть с тела деньги. Ведь у кредиторов там целый преступный конгломерат, раскинувшийся чуть ли не на всю Корею, люди они все поголовно серьёзные и достанут из-под земли, по словам приходивших кредиторов, во что Феликс охотно верил, потому что кто бы ни явился — все выглядели как головорезы. Кто-то страшнее, кто-то менее внушительный, но в глазах обычного школьника, на которого разом навалился груз, который не всякий взрослый, крепко стоящий на ногах человек выдержит, всё звучало пугающе и убедительно. Да, жить под постоянным давлением, терпеть угрозы и побои — страшно, но взять и умереть — страшнее. Не выйдет и по стопам матери пойти, поэтому Феликс из последних сил пашет на всевозможных подработках, начиная всё больше сомневаться, а есть ли в этом какой-то смысл.              — Мало, — от стены отлипает мужчина повыше и моложе с массивной золотой цепью, выглядывающей из-под полосатой рубахи, — сам не понимаешь, что мало? Как тебе ещё сказать? — Мужчина подходит вплотную и тычет и без того напуганному парню в грудь. — Или думаешь, у иностранцев есть какие-то привилегии? Скидок не будет, малой, триста тысяч вон минимум, я вижу только сто. Где остальное?              — Как я должен заработать, когда вы меня избиваете по меньшей мере дважды в месяц? — не выдерживает Феликс и тут же жалеет, получив ощутимый удар кулаком в щёку. Парень не сразу собирается с духом, чтобы продолжить через нарастающую боль, которая снова концентрируется в лице. — Меня с таким лицом уже никуда не берут, таскать ничего не могу. Что я должен сделать?              Когда Феликса хватают за грудки и рывком поднимают с пола, сердце учащает бег. Иногда, когда требуют невозможного, всё кажется настолько нелепым, что тяжело сдерживаться. «Договорился», — обречённо понимает парень, прежде чем его несколько раз ощутимо встряхивают, словно он и не весил ничего. Ладно этот рослый, сильный мужчина, тот второй, которого Феликс про себя прозвал «мясным тефтелем», даже он легко бы смог поднять парня, который уже который месяц живёт на лапше быстрого приготовления и ест её, и то нерегулярно, внося всё заработанное по кредиту, а остатки спуская на аренду жилья, коммунальные услуги и подавители. Феликса удручает, что он, по сути, мужчина, а даже постоять за себя не может. Не таким его мать растила, да и отец тоже…              Отец напрочь отказывался признавать, что его единственный сын — омега, поэтому растил его как самого настоящего альфу, стараясь игнорировать реальную природу. Феликс никогда не понимал, что там за наследник нужен был отцу, учитывая, что тот никогда и не был каким-нибудь чеболем, да даже бизнес продержать на плаву дольше года не смог! Потом ссоры в начавшей разваливаться семье, бесчисленные кредиты, алкоголь, казино, из которых мужчину, всё пытавшегося безуспешно отыграться, уже за шкирку выкидывали, когда тот пытался на кон ставить не деньги с микрозаймов, а собственную жену и сына, и, наконец, простые карточные игры, в которых удавалось заработать не более, чем на новую бутылку, за которой можно и сына отправить сбегать к знакомому продавцу. Но отцовские усилия напрасно не прошли: сын наследником стал, правда, многомиллионных долгов. Феликс даже не знает, что хуже: побои пьяного отца и слёзы матери, которая уже захлёбывалась рыданиями, прикрывая собой сына, или побои от кредиторов и одиночество. От этих мыслей и воспоминаний на глазах парня наворачиваются слёзы. Жизнь как была паршивой, так сквозь годы паршивой и осталась.              — Ревёшь теперь, сопляк, — шипит мужчина в лицо Феликса, пока тот старается не кривиться от попадающих слюней, — руки-ноги есть, что ещё тебе надо? А главное, есть дырка, ты же омега, ублюдок, в чём проблема продать себя? Или в тупую башку светлые мысли не стучатся?              — Инсу, может, ты ему руку сломаешь? — неожиданно предлагает второй кредитор и хватает парня за предплечье. — Смотри, какое мелкое. Ты же хорошо ломаешь кости, помоги нашему милому должнику расставить приоритеты и научиться быть вежливым со старшими.              — Нет! — дрожащим голосом вскрикивает Феликс, понимая, что перелом — не трещина или растяжение, не гематома… Это точно его выведет из строя. Он и так скрипя зубами таскает ящики в круглосуточных, с погрузок его давно уволили, заметив, что работник и одного мешка поднять не может. И что делать тогда? — Пожалуйста, извините… Я найду деньги! Я найду эти двести тысяч! Я же не смогу их заработать, если у меня будет сломана рука.              — Не волнуйся, парень, — мужчина постарше отпустил руку Феликса и с показным дружелюбием похлопал по плечу, — мы быстро пристроим тебя в какой-нибудь бордель, там никого не ебёт, целы ли у тебя твои конечности, а платят больше, чем с твоих халтурок.              Пальцы на футболке размыкаются, и Феликс почти успел вздохнуть, как уже второй мужчина схватил его за руку, грубо сдавливая, визуально примеряясь.              — Не рад? — кредитор поправляет свои плешивые волосы, скалясь. — Есть и другой вариант, тебя можно распродать на органы, но, боюсь, с тебя, жука мелкого, нормально не выручить. Инсу, давай, и как-нибудь быстрее, скоро обед, и я хочу успеть заскочить поесть острой курочки в соседний ресторанчик. Ты знал, парниш, у вас тут есть весьма неплохие заведения. Может, нам к тебе почаще заскакивать?              Мужчина громко смеётся, под конец закашливаясь, очевидно, от многолетнего стажа курильщика, ведь запах табака, явно долгие годы усердно пропитывающий тело насквозь, стоял невыносимый. Когда смех стихает и Феликс слышит короткое «да, хённим», резко отворачивает голову, поняв, что скинуть с предплечья хватку для него нечто невозможное, жмурится всё сильнее, пока руку начинают до боли сдавливать. Он определённо не хочет этого видеть и тем более чувствовать, он не представляет, как можно беззаботно сломать кость человеку — и это даже не о моральных принципах и их отсутствии, чисто физически. Он не понимал, как можно так просто взять и сломать человеческую руку, даже если та худая донельзя. До боли в пломбах Феликс стискивает зубы и рвано дышит, сдерживая рвущиеся наружу рыдания, но оглушительно, даже для самого себя неожиданно высоко вскрикивает, когда раздаётся громкий хруст.              Феликсу кажется, что он умер. Он не чувствует боли, ничего не видит от слёз и ничего не слышит, словно мир отделился от него, заключённого в подобие душного вакуума из поглотившего ужаса. Но этот громкий звук не был звуком хруста костей, что парень понимает не сразу, но всё равно на несколько мгновений чувствует облегчение. Это был звук резко распахнувшейся двери, ручка которой сломалась от удара о стену.              — Что разорались, придурки?              Кредиторы тут же теряют интерес к должнику и поворачиваются в сторону вошедшего в квартиру мужчины. Феликс выдыхает, нервно сглатывает и шмыгает носом, пытаясь вытереть глаза от щиплющих слёз, чтобы разглядеть происходящее. По квартире, разглядывая потрёпанную, немногочисленную мебель, медленно вышагивал высокий брюнет в кожаной куртке, которая делала его и без того широкие плечи крупнее. Феликс не видел его раньше и лучше бы не встречал никогда. Потому что страшно. От одного лишь вида страшно, а то, что и кредиторы поджали хвосты — явно нехороший знак.              — Это не наш любезный господин Ли, — брюнет заглядывает за плечо высокого мужчины, за которым под шумок попытался спрятаться Феликс.              — Это его сынок, босс, — бросает низкий мужчина и медлит, прежде чем сделать небольшой поклон следом за своим младшим коллегой, — мы Вам ещё тогда доложили, что папаша сбежал. Разве не забавно? Уже который в этом месяце свалил, свалив всё на родственничков.              — Так распинался о уважении, Донхо, — вошедший мужчина окинул подчинённого осуждающим взглядом, — а сам должным не обладаешь. Проехали.              — Простите, господин Бан, — тут же поправляется коллектор, а Феликс морщится от этого ставшего таким приторным, ищущим благосклонности, тона, — но почему Вы здесь? Разве это не пустая трата времени — самолично таскаться по должникам?              — Давай я сам буду распоряжаться своим временем и решать, что мне делать? Не собираюсь мелким сошкам докладывать, в каком районе у меня какие дела, — мужчина натянуто улыбается, заставляя ещё несколько минут назад такого важного и грозного рэкетира потупить взгляд и пробормотать извинения. — Бери пример с Инсу: стоит и лишний раз рот не открывает, ведёт себя уважительнее, несмотря на молодость. Или как раз из-за своих лет считаешь, что мы на одном уровне?              Блондин обходит недовольно бормотавшего себе под нос невысокого коллектора, похлопав того по плечу с угрожающей улыбкой, и направляется в сторону замершего на месте Феликса.              — Так понимаю, сынок господина Ли, неплохо, — мужчина окидывает взглядом парня, который даже дыхание задержал, боясь шелохнуться. — Бан Чан. А ты у нас?..              Феликс смотрит на протянутую руку, не решаясь пожать.              Хоть прямой угрозы и не исходило, за этим слишком приятным для бандита лицом и мягким, спокойным голосом явно пряталась ещё большая угроза. Феликс уже не раз обжигался на подобных безобидных людях, так что подумывает сбежать, пока терроризировавшие его кредиторы отвлеклись, но к двери прорваться было нереально, а значит… окно. Вот только этаж был пятый, и если бы удалось избежать сломанной руки, то после прыжка непременно себе что-нибудь попереломает.              — Не забывай дышать, парень, — негромко смеётся брюнет и убирает руку, поняв, что рукопожатие ему не светит. А Феликс ловит себя на мысли, что даже смех у мужчины красивый, не то, что у тех мудаков, которые постоянно приходят вымогать деньги: удушливое хрюканье на разный лад. — Мне повторить вопрос?              — Феликс, — моментально выпаливает парень, напрягаясь, а не слишком ли резко вышло. Но по лицу пока не прилетает. В живот или грудь — тоже.              — Феликс, — повторяет Бан Чан, словно на вкус пробуя это имя, — ладно. Приятно было познакомиться, — он оборачивается в сторону подчинённых. — Так сложно вести себя чуть сдержанней? Он даже слово сказать боится, думаете, и правда сможет такими темпами вернуть деньги? Я знал, что ты, Донхо, гений, но сломать парню руку, чтобы тот не смог работать… Твои действия можно расценивать как угрозу моему бизнесу.              — Даже не думал, босс! Я просто…              — Заткнись, меня раздражает твой громкий голос, — перебивает подчинённого Бан Чан, — так орали, что я всё отлично расслышал и снаружи. Кто там курочки хотел? Свободны. Вы оба.              Когда коллекторы попытались возразить и объясниться, Бан Чан лишь холодно повторил непреклонное «свободны» и взглядом сопроводил до двери; удостоверившись, что работники и правда ушли, а в комнате осталось всего двое, он снова обратился к Феликсу:              — Условия, конечно, адские, — мужчина останавливает взгляд на темнеющем пятне плесени на светлой обшарпанной стене.              Феликс не знает, что ответить и как вообще реагировать на непрошенный комментарий о своей квартире, и задумывается, а не перешли ли вымогатели на новый уровень эволюции — медленно и мягко давить психологически.              — И сам ты выглядишь херово, — Бан Чан хватает Феликса за руку, неосторожно задевая синяк, и обхватывает запястье двумя пальцами. — Смотри, и ещё куча свободного места осталось. Тебе бы и правда проституткой устроиться, а не кассиром на полставки или где ты там прозябаешь.              — Отпустите, пожалуйста, — неуверенно просит Феликс, чувствуя, что этот разговор к хорошему не идёт. — Я же сказал, что найду деньги. Я найду, правда найду.              — Худенькими пальчиками своими нарисуешь, что ли? — мужчина снова смеётся. — Давай объективно, такими темпами долги папаши ты выплатишь, дай-ка подумать… никогда?              — И что мне делать теперь? — когда руку отпускают, Феликс тут же начинает потирать запястье. И сам знает, какое оно тонкое, незачем припоминать и давить. — Я пытаюсь, понятно? Простите! В плане, я пытаюсь, серьёзно, но это даже не я занимал!              Отчаянно хочется прокричаться, взывая к совести и здравомыслию, но ещё отхватить за сегодня Феликс не хочет.              Бан Чан продолжает разгуливать по комнате, игнорируя панические поклоны омеги, который не прекращает извиняться, медленно подходит к холодильнику, по-хозяйски распахивает, не удивляясь, что тот пустой. Почти. Что-то сгнившее и непонятное по углам лежит.              — Вот как, — тянет мужчина, закрывая дверцу, — а что насчёт долга родителям? Они тебя воспитали, любили, в конце-то концов, жизнь подарили. Тут у тебя даже не присесть, что за отстой.              — Очень извиняюсь, — стараясь держать эмоции в себе, выдавливает из себя Феликс. Как будто он виноват, что в этой крохотной квартирке-комнате нет почти ничего. Матрас вот на полу есть — и прилечь, и присесть можно, сам же Феликс не брезгует. — Долгов набрал отец, мы с матерью ничего не могли сделать и даже поначалу не знали. До последнего не знали. А всё, что мне дал отец, подытоживаю: долги, извините.              — Категорично, — приподнимает уголок губ Бан Чан, за несколько шагов возвращаясь обратно к стоявшему у окна парню. — И ты не знаешь, где он сейчас? — Феликс отрицательно мотает головой, и голос становится мягче, вкрадчивей. — Прям честно-честно не знаешь?              Он уже сотню раз повторил, что без понятия, где его отец, и как бы по-детски с ним ни говорили — смена тактики не поможет. Он не знает. Он и сам бы всё, что у него осталось, отдал, лишь бы знать, где этот старик, и сдать его, чтобы закончить этот развернувшийся ад.              — Шрам — его работа, — Феликс пальцем касается рассечённой некогда ранее брови, — я не меньше вашего хочу его найти, чтобы скинуть с себя всю эту ответственность. Мне без разницы, что вы с ним сделаете, я уверен, он заслуживает всё, что бы ни произошло.              Бан Чан подходит вплотную и хватает парня за лицо, рассматривая шрам.              — И правда, дефектик, — тянет мужчина и начинает вертеть то одной щекой, то другой, изучая, оценивая черты, — но не прям плохо, я бы даже сказал, незаметно, — он щурится, смотря в округлившиеся от страха и непонимания глаза, — очень даже хорошо, не в отца пошёл, симпатичный. Мать, наверное, у тебя красавица? У меня друг заведует сетью борделей, могу пристроить куда поприличнее. Оклад достаточный, чтобы ты и проценты по кредиту выплачивал, и привёл себя в порядок. Выглядишь жалко, считай, проявляю сочувствие. Я же человек.              — Профтити, откафусь, — Феликс чувствует, как его щёки сдавило, отчего лицо и голос приняли максимально нелепый вид.              — «Профтити» — не вариант, — передразнил Бан Чан, но лицо парня отпускает, — с тебя и так деньги не идут, надо бы тебе как-то поактивничать, а я доброжелательно предлагаю тебе оптимальный вариант. Ты же девственник?              Феликсу казалось, что глаза дальше было некуда раскрывать, но от этих слов они распахнулись ещё шире, лицо начало неприятно наливаться краской и гореть, так что он прикрыл щёки ладонями и сделал несколько широких шагов назад. И под удивлённый взгляд мужчины ещё один на всякий случай, окончательно упираясь спиной в окно.              — Испугался? — ухмыльнулся мужчина, и Феликс окончательно понял — альфа. И от этого осознания стало только страшнее, а ситуация начала приобретать новые краски. — Не пойми неправильно, я предприниматель, а не насильник, а от того, как ты вжался, скоро и стекло лопнет.              «Бандит», — поправил про себя Феликс и, пока решал, а не головорез ли ещё мужчина часом, убрал руки с лица, почувствовав, что прилив крови начал спадать. И сделал небольшой шаг от окна, холодившего спину.              — У меня уже куча работ, я делаю всё, что могу, — прокашлявшись, начинает Феликс, — я не хочу… Не могу! Вернее, не могу, ну… продавать себя.              Парень опустил голову и потупил взгляд. В голове эти слова звучали не так ужасно и неприятно, как когда они оказались произнесены вслух. Феликсу и стыдно, и страшно, он ненавидел всем сердцем, когда на него давят, тем более с совсем уж отвратительными целями. Он почти смирился со своей жизнью на дне, но проституция… В его понимании, это и не жизнь тогда будет. От одной мысли, что тебя будут использовать просто потому, что ты — омега, воротило, как и от мыслей, что тебя будут касаться и трогать там, где ты и сам себя стесняешься, просто потому что могут… А ведь ещё и контингент там явно неважный, Феликс уверен, что нежничать и жалеть его никто не будет. Не то чтобы он хотел, но переживать не только моральные, но и физические изнасилования он уверен, что не способен.              — А ведь девственность можно дорого продать, — продолжает давить Бан Чан и втягивает носом воздух. — Пахнешь ты вкусно, симпатяжка, тебе бы только поднабрать, а то смотреть больно, но и такое некоторым нравится.              — Пожалуйста, прекратите, — не поднимая головы, просит Феликс и в кулаках сжимает край футболки. — Я не могу.              — Или вариант «пойти под нож и разобраться, как детский конструктор» тебя привлекает больше?              Омега не хочет, чтобы его вскрывали, потрошили и что там вообще делается, но скатываться до проституции… Он и слушать больше об этом не может, какое ему пойти и сделать? Хочется уйти, что-то нормально возразить, твёрдо и уверенно отказать, а может и послать, но приходится и дальше стоять на месте, снося унижения и боясь даже голову поднять, чтобы посмотреть в наполненное неприязнью лицо альфы напротив. Феликс не виноват, что живёт в убогой дыре, не виноват, что и сам сейчас так убого выглядит, но окружающие продолжают любезно подмечать бросающиеся в глаза бессилие и ничтожность.              — Ты ревёшь, что ли? — мужчина вскидывает бровь, смотря, как на желтоватую обшарпанную половицу начало капать, и явно не с крыши. — Ой, да не надо…              — Я найду ещё подработок, — Феликс упорно отказывается смотреть в глаза альфы, рукой смахивает выступившие слёзы и старается не всхлипывать.              Это всё давит, ужасно давит, это не кончается… И не кончится, если он сам не решит прекратить — он уверен. Семья, окружающие и зачастившие коллекторы… Он уже устал, это всё давит. Одно сменяется другим, дни, месяцы тянутся невыносимо долго, но лучше не становится, наоборот, лишь хуже, всё скатывается глубже в никуда. Хочется от усталости и бессилия разреветься, но Феликс себе и этого позволить не может. Воспитание не позволяет, он же «мужчина», должен держаться достойно, даже несмотря на то, что он — омега. А ещё проявление слабости опасно для здоровья. Отцовские оплеухи, пощёчины, да даже летящие бутылки и другие предметы домашнего обихода не сравнятся с реальными, ощутимыми и безжалостными побоями. Даже в школе, когда он в неё приходил, дети не были так жестоки, как коллекторы, готовые рёбра сломать — лишь бы выбить деньги из должника, отказываясь понимать, что, будучи покалеченным, не заработать толком.       Не осталось ничего. Всё от былой ещё нормальной жизни было продано или переписано, изъято — теперь у Феликса остался только он сам и его сожаления. Достаточно ли он делал? Мог ли он вообще что-то сделать, чтобы не оказаться там, где сейчас застрял? Разве что не появляться на свет — неизбежно посещавший вывод, но и тут от него мало что зависело. Вернее, ничего. Он был зачат и рождён только чтобы по итогу оказаться брошенным. Всеми и закинутым на самое дно, где помимо дна есть ещё и пропасть, из которой нереально выбраться, в которую его так и норовят пинком столкнуть.       — Это уже даже не смешно, — вздыхает мужчина и хочет присесть, но понимает, что за время их бессмысленных разговоров ничего кроме подобия кровати на полу не появилось, а значит, приходится продолжать стоять, — что ты там заработаешь, малыш. Если честно, в твоей ситуации есть два выхода: сменить имя и свалить в другую страну, как, видимо, твой папаша и сделал, или повеситься, — от последнего слова Феликс невольно вздрагивает: он знает, как медленно раскачивается висящий труп и с каким глухим звуком тот потом падает на пол, когда карниз под тяжестью не выдерживает, знает все омерзительные детали, происходящие с телом после смерти, и повторять, ощущая все эти прелести на себе, не хочет, — или вскрыться, что сейчас у детишек популярно?              — С крыши прыгнуть, — негромко отзывается Феликс, наконец, поднимая голову, чтобы на мгновение увидеть обеспокоенное выражение лица Бан Чана, которое быстро сменяется притворно-понимающим. — Очень популярно, особенно у школьников. Но только надо смотреть, чтобы внизу не было машин или прохожих. Дорого попытка выйдет, если не получится умереть сразу.       Феликс быстро понимает причину этого беспокойства: так должник принесёт хоть что-то, а если умрёт или станет инвалидом — станет бесповоротно бесполезным.       — Да уж, зачем доставлять невинным людям хлопоты, — альфа пропускает сдавленный смешок и зачёсывает волосы рукой, — отчаялся? Насилие — вторая по популярности вещь после секса, хотя можно, конечно, совмещать, и тогда получится вообще убойная смесь. Если проституция не вписывается в твои рамки морали, то есть вариант и другим образом поработать телом, — на недоумение в ответ на свои слова Бан Чан решает пояснить, — бои. Драться умеешь?              Омега не успевает открыть рот для отрицательного ответа, как альфа заливисто смеётся. Феликсу даже неловко за себя становится, неужели он выглядит совсем уж никчёмным? И он заключает, что да, когда Бан Чан смахивает слезу, выступившую от смеха. Феликс знает, как выглядит и какое впечатление создаёт, знает, что хоть и дрался с одноклассниками, но никогда не выигрывал, и даже так ему всё равно обидно.              — Глупый вопрос был. Тогда тебе повезло, что есть люди, которым нравится смотреть просто на насилие, а не на зрелищность, — Бан Чан делает вдох поглубже, прогоняя неуместное веселье, — хотя, если тебя за пару секунд вырубят — тоже по-своему зрелищно, не думаешь?              — Кажется, Вы решили от меня избавиться? — неловко уточняет Феликс, понимая, что его школьники-то с пары ударов выносят, а тут если придётся встретиться с кем-то, кто серьёзно умеет драться…              — Забавный, — альфа лезет в задний карман брюк и вытаскивает золотистый прямоугольник, — а ещё, помимо насилия, людям нравится смотреть, как другие, отплёвываясь кровью, превозмогают себя, нарываясь на хорошенькую черепно-мозговую. Я не альтруист, парень, — альфа вручает визитку в дрожащие руки Феликса и хлопает по плечу, — мне нужно хоть как-то тебя использовать, чтобы заработать на твоей тщедушной душонке. Великодушно дал целых два варианта, понимаешь, это полноценный выбор. Позвонишь мне, когда решишь, что тебе ближе, или я вернусь сам через неделю.              — То есть…              — Да, вариантов два, можешь больше не утруждаться подработками, — улыбается Бан Чан и извлекает из другого кармана мятую купюру, которую засовывает в карман серых спортивных штанов Феликса. — Поешь хоть, неважно, что ты выберешь, не должен выглядеть, словно вот-вот откинешься. Понял?              Выйдя из оцепенения, омега спешно кивает несколько раз и смотрит покидающему квартиру альфе вслед. Дверь громко закрывается, заставляя вздрогнуть, и Феликс тут же спешит её закрыть. Замок такой, что при желании войдёт кто угодно, но мнимое чувство безопасности немного греет. Он идёт в сторону матраса на полу и заваливается на него, ударяясь головой о твёрдую поверхность пола. Тело отзывается болью, но Феликс слишком устал, чтобы задумываться лишний раз. Он лезет в карман за желтоватой купюрой, поглубже вдыхая носом приятный травянистый шлейф, оставленный ни то ангелом, ни то дьяволом, снизошедшим по его скромную душу.              — Так нужны деньги, а в итоге сам разбрасывается ими.              «Мам, когда жить стало так тяжело?» — омега устало выдыхает и опускает руки, прекращая разглядывать кругленькую сумму. Как будто у него есть варианты. Он выпускает деньги из руки и отворачивается на бок лицом к стене, с головой накрываясь одеялом. Надоела эта постоянная прохлада и запах сырости.       

○・°• ｡❀｡•°・○

             Феликс на полном серьёзе несколько часов провалялся на своём подобии кровати, разглядывая трещину в потолке: взвешивал оба варианта, пересматривал все за и против. Оба варианта ему не нравились, оба звучали ужасно, а на деле ощутить… Только после первого же рабочего дня в борделе он был уверен, что полезет в петлю. Но как же мило со стороны главы кредиторов — вообще дать выбор, а не поднять за шкирку, а Феликс уверен, что тот мужчина это мог сделать с лёгкостью, и закинуть в публичный дом. Но и драться с кем-то… очевидно, его просто побьют. Но тут есть и свой плюс, эдакий бонус для потерявшего надежду омеги — может, и страдания прекратятся, потому что жить под постоянным давлением невыносимо. Сам он сколько ни пытался — духу не хватало: лезвие достаточно глубоко не режет, с крыши не прыгается, вешаться тоже не вышло — в последний момент свалился вместе с ручкой шкафа.              Свалить хочется. Даже не мечтая о курортных странах, просто куда-нибудь подальше. Сделать пластическую операцию и сменить имя, а всё прошлое оставить и дальше подгнивать с чёрной плесенью на углах. Но это всё сложно, на это нужны деньги и связи, но чуть что — ещё и шею за неудачную попытку свернут.              Феликс читал, органы продают за приличную сумму, особенно молодые и не пропитые-прокуренные.              Да и не хочется умирать, зная, что ты от отчаяния загибался, тебя жизнь задушила окончательно, а кто-то жив-здоров и наслаждается этой чёртовой жизнью. И пусть живут себе спокойно, Феликс не считает, что, если ему самому плохо, то и всем должно, он просто тоже хочет жить нормально. Хоть немного справедливости? Но такого варианта не предусмотрено. Если честно, ему завидно до мешающего дышать кома в горле.              Все школьники как школьники, семьи благополучные, у некоторых даже вполне себе обеспеченные и занимают неплохое положение в обществе, а он один и не знает, что ему делать. Пока сверстники учатся, отдыхают, дружат и влюбляются, он надеется дожить до завтрашнего дня, а когда и наоборот — вот чтобы кирпич ему ниспослали. Быстро, просто и ничего не понял, почти без боли. Отцовской закалки не хватает, чтобы вывезти то, что несправившиеся родители на него скинули.              В холодильнике и правда пустота, вообще ничего съедобного, даже мышь вешаться не прибежит — нечем привлечь. Феликс не хочет подниматься со своего, со временем начавшего казаться даже уютным матраса, но голод вынуждает. Да и раз уж так любезно подкинули деньги — почему бы не поесть нормально в кои-то веки, порадует себя первым ужином за последние месяцы.              Выходить на улицу в позднее время суток — не самая хорошая идея, тем более для омеги, но Феликсу не впервой, не одну ночную смену отпахал. Просто надо надеть самое непримечательное — толстовку и спортивные штаны, хотя выбор был вообще не широк: от силы несколько комплектов одежды. Феликс понимает, в чём был смысл, когда родительскую квартиру натурально-таки отжали за долги, как и всё остальное имущество, но вот тот факт, что ещё и одежду не дали забрать толком… Это ставило в тупик. Её бы, как и все остальные личные вещи, просто выкинули, Феликс уверен, но не по мусорным же бакам шариться, пытаясь найти свою школьную форму, джинсы, кофты… Он пока не намерен так унижаться.              Не намерен унижаться вообще.              Ну, только если заплатят. Но это другое. Это вынужденная мера. И унижаться в меру, сексуальное рабство явно не входило в его минимум, на который омега был готов.              На улице свежо. Прохладный ветер обдувает лицо и волосы, пахнет влажной свежестью. Рёбра неприятно тянет, тело ноет от потревоженных старых гематом и лежания на матрасе, который совсем не заменял полноценную кровать. Были бы деньги — переехал бы, но и проблема не только в их отсутствии: не всем арендодателям нравится, когда заявляются кредиторы, даже если те не устраивают погром. Соседи всё равно жалуются. Да и школьнику не каждый согласится сдавать комнату, даже если тот буквально суёт деньги. «Ненадёжный», — считают и, в общем-то, правы. Поэтому будет и дальше терпеть твёрдый пол, осанка, может, улучшится. Но пока только спина болит.              Это даже хорошо, что некоторые люди разбрасываются деньгами, Феликс теперь может без угрызений совести купить себе ланч-бокс из риса, кимчи, яичного рулета и, неужели, мяса, а также пару упаковок лапши. Все бы были так милосердны. Или какой там умысел был у альфы? Стоя у кассы с пакетом еды в руках, Феликсу кажется, что жизнь даже налаживается… Нет. Он просто пытается не отчаиваться, едва ли купленный на брошенную из жалости подачку ужин можно считать за начало белой полосы в жизни. Но этот день, даже после визита кредиторов, всё же не так уж и плох.              Феликсу кажется, словно на улице стало ещё темнее, хотя в магазине он провёл от силы до пяти минут, разглядывая полки, сравнивая цены. И всё же это напрягало. Когда ты понимаешь, что не можешь за себя постоять, а опасностей вокруг для твоей непримечательной персоны куча, напрягает любая мелочь.              А вот идущая подвыпившая компания — это уже не мелочь. Феликс молится, лишь бы эти люди оказались достаточно воспитанными или хотя бы проигнорировали его существование.              Идти в потёмках, слыша громкие весёлые голоса, так ещё и явно принадлежащие не омегам, заставляет сжать ручки пакета покрепче. Если что, Феликс бегает неплохо вроде. Всю жизнь бегает: то от отца с ремнём, то от одноклассников, когда игнорировал приглашения на «дружеские» встречи за школой, и, самое любимое, от проблем. Бегать-то бегает, но недолго, догоняют уж слишком быстро, особенно проблемы, которые как настигают — заставляют себя решать.              Феликс всё-таки сдаётся и, не искушая судьбу, на пятках разворачивается, подумывая ещё раз посетить магазин: там не так людно, но зато светло и тепло, какое-никакое чувство безопасности. Вот только когда вокруг никого, а из-за спины слышится отчётливое «эй, ты», Феликс подозревает, что это ему, и, вопреки желанию сорваться на бег, замирает. Или не ему. Но омега внутри него сжимается окончательно, он игнорирует последующие возгласы, поглубже вдохнув и начав медленно шагать в сторону магазина, который в этой ночи теперь манил, как лампа мотылька.              Сейчас он от проблем уходит, а вот проблемы бегут, таким лёгким, ненапряжным образом, и хватают за плечо. Феликс нервно улыбается, поворачиваясь лицом к подбежавшему парню, надеясь, что его сейчас попросят помочь вызвать такси или подсказать дорогу.              — Привет, — по захмелевшему голосу и запаху алкоголя Феликс чётко понимает, что едва ли эта встреча закончится благополучно, — ком…компания… — слова выговорить не может этот альфа, но рука почему-то сжимается на плече ни в чём не повинного Феликса, который нервно кивает, делая вид, что внимательно слушает, что там от него понадобилось. — Поедем?              — Куда? — омега в испуге округляет глаза, непонимающе пялясь на альфу.              — Ко… ну, ко мне?              — Извините, конечно, — Феликс старается говорить вежливо, тактично пытается убрать с себя чужую руку, бросая умоляющие взгляды на откровенно веселящихся поодаль друзей этого пьяного пикапера, — но у меня дела… дела и поздно уже. Вам бы тоже домой…              — Вот и по…поедем!              Феликс совсем теряется, когда его начинают за руку тащить в сторону той шумной компании, которая не просто отказывалась защищать нарушаемые их другом права человека, так ещё всем своим видом не внушала доверия. Он просто хотел поесть, быть использованным в его планы не входило от слова совсем. Он понимал, что это может быть опасным — ночная прогулка, но всё же уповал на адекватность современного общества.              Стараясь решить возникшую спорную ситуацию уверенными отказами, Феликс дёргает руку, но пальцы лишь сильнее сжимают предплечье. Феликс точно чувствует, как от этого альфы несёт алкоголем, возможно, будь он трезвым, всё бы было проще решить, но приходится иметь дело с тем, какой есть. Почему-то никто из компании не реагирует на отчётливое сопротивление, наоборот, их даже это забавляет, что заставляет цепенеть от ужаса: вот так всеми силами избегаешь проституции, а в итоге тебя втягивают провести «весёлую ночку» чёрт знает с кем и бесплатно. Когда Феликс ногтями вцепляется в руку, сжимавшую старые синяки, по лицу тут же прилетает звонкая пощёчина. Но руку отпускают. Омега отшатывается, удивлённо касаясь пальцами горящего места удара. Он окончательно не понимает, что не так с его жизнью и почему на него так и валятся всевозможные трудности.              Жмурясь, когда альфа заносит руку для повторного удара, Феликс не сразу с облегчением понимает, что удара не следует. Вернее, кого-то сейчас явно бьют — по звукам слышно, потому что глаза открыть боязно, но не его.              Когда омега всё же находит силы посмотреть на происходящее, его взгляду открывается совсем уж удивительная картина: парня, ещё недавно выглядящего таким грозным, повалил незнакомец, который явно и ростом пониже, и весом поменьше. Этот брюнет бьёт с таким остервенением, словно у него были личные счёты с тем нахалом, так что Феликс делает несколько медленных, незаметных, но широких шагов в сторону, стараясь не привлекать внимания и не попасть под горячую руку.              Поднявшись с явно поверженного противника, брюнет в последний момент успевает уклониться от летящего в висок удара подбежавшего, по всей видимости, пришедшего на подмогу другу, шатена.              Все свои немногочисленные драки Феликс с хрустом и треском проигрывал, так что этот появившийся из ниоткуда брюнет с татуировками на руках, за которые так и цеплялся взгляд омеги, вызывал восхищение. Не просто побил достаточно крупного альфу, так ещё и другу его в придачу неплохо ответил… Кажется, был слышен хруст, когда кулак прилетел в нос. Феликс уверен, что сам бы он не смог решить эту ситуацию, а провернуть подобное — тем более.              Правда, то, как этот спаситель плюнул в лицо лежащего на земле альфы, отняло часть уважения и заставило поморщиться омегу. «Это… сильно», — Феликс кривится, смотря, как компания, решая не нарываться на конфликт, удаляется, уже без своего громкого веселья подняв побитого друга с асфальта.              Всё решилось за несколько минут — Феликс в немом восторге.              — Локтем бы пихнул в рожу, придурок, — брюнет глубоко вдыхает свежий ночной воздух и, подняв с земли брошенный пакет, подходит к Феликсу. — Даже не поблагодаришь? — омега мнётся, не решаясь забрать собственные покупки, но всё же забирает пакет, так и не выдав из себя что-то кроме неразборчивых звуков. — Без разницы, всё равно не ради тебя старался.              Брюнет оглядывает Феликса, чешет затылок и разворачивается, намереваясь уйти, не объясняя причину своей помощи, которая, с его слов, и помощью-то не являлась.              — Тату крутые! — Феликс выдаёт первое, что пришло в голову, просто потому что был уверен, что должен что-нибудь сказать, а многочисленные татуировки бросались в глаза.              Не оборачиваясь, брюнет на несколько секунд замирает, смеётся и бросает короткое: «Иди домой».              Если что-то свыше так поощряет за встретившиеся на пути трудности, периодически отправляя минимальную помощь в виде других людей, Феликс бы предпочёл, чтобы ему изначально не посылали все эти испытания.