Вьюга за окнами

Ленинград, 1936 год, квартира профессора Леонтьеженского. В инкрустированных серебром янтарных часах отражается плавающий в банке с формалином двухголовый хомячок. Черепаховые пятна цельного янтарного куска перетекают в отражения кукольно-розовых лапок и вздутого, как теннисный мячик, живота. Если смотреть под определенным углом, начинает казаться, что проблески в янтаре движутся, плывут, как тени последождевых, еще сине-серых облаков в совсем свежей, чистой, как ручей, луже. Рене откупоривает пыльную бутылку с желтоватой этикеткой, обвитой нарисованными по краям крепкими ветками плюща. Часы его отцу когда-то давно, в той жизни, которой Рене не знал, подарила дочь основателя кенигсбергского музея янтаря, а хомячка он выменял у куратора дрезденского собрания медицинских редкостей и курьезов на чучело ворона с двумя пенисами. Свою таксидермическую редкость отец буквально от сердца отрывал (так-то у птиц пенисов не бывает в принципе, а тут сразу целых два, ну как такое можно из рук выпустить?!), но поскольку отец собирал коллекцию зверюшек с дополнительными головами верхними, а не нижними, с набитым паклей двуглавым орлом пришлось расстаться. Зато когда отец увидел, как гармонируют между собой янтарные часы и заформалиненный грызун, все сомнения в правильности совершенной сделки отпали раз и навсегда. Ебнув прямо из горла еще глоток Шато Малартик-Лагравьер 1928 года, Рене достает из секретера пластинку со вторым концертом Брянского хора работников металлургической промышленности и заводит граммофон. Шипит пластинка, скребет по виниловым дорожкам игла, разносится по комнате трагическая песня о рабочем, у которого на самом дне песчаного карьера потух фонарь, и карьер погрузился во тьму. Рене снова скользит взглядом по отцовской коллекции уродцев. К причудам профессора Леонтьеженского Рене привык давно. Саркастичный, но исследовательский взгляд отца на мир открылся ему окончательно, когда он узнал о происхождении собственного имени - герр фатер так долго закатывал глаза от привычки функционеров называть детей Генвилями и Даздрасмыгдами, что решил проверить, зарегистрируют ли ему в загсе сына под именем-сокращением, где две буквы расшифровываются словами, которые не принято произносить в приличном обществе, а две других означают «Рабочие» и «НЭП». Поскольку общий посыл аббревиатуры полностью соответствовал мнению партии, работник загса в посеребренном пенсне с двояковогнутыми стеклами только чуть поерзал по синей войлочной подушечке, на которой сидел, обмакнул резное металлическое перо в чернильницу и новорожденного под непотребным именем без возражений записал. У профессора Леонтьеженского глаза чуть не выскочили из орбит, но признать свою принадлежность к обладающим мощным телосложением и дубинками фигурам скандинавской мифологии он так и не смог, и так Рене обзавелся именем с налетом немецкого романтизма и истинным значением, о котором он никогда никому не рассказывал. Рене слышит хлопок открываемой двери и скрип половиц. Стойкий запах карболовой кислоты возвещает о том, что отец завершил рабочий день и направляется прямиком в гостиную, чтобы продолжить разговор, который они стабильно ведут каждый вечер - о том, почему Рене согласился взять распределение ветеринарной Академии и поехать куда-то в далекое Голубково, вместо того, чтобы, как любой нормальный сын светила и профессора, воспользоваться отцовскими обширными связями и заняться ковырянием червивых ходов в безграничном теле науки под крылом родителя-корифея. От отцовских шагов подрагивают хрустальные подвески чешской люстры и начинают гулять по комнате радужные электрические зайчики. Хомячок в банке отворачивает обе головы к стене, чтобы спрятаться от слепящих бликов. Рене делает еще глоток из бутылки. Проф. д-р мед. д-р рер.-нат. Леонтьеженский входит в комнату. На нем белый халат поверх костюма-тройки в тонкую полоску. Несмотря на почтенный возраст (отцу за шестьдесят, Рене был ребенком очень поздним и зачатым исключительно для воплощения надежд), у отца ровная спина, выпуклая, как стенки круглодонной колбы, грудь и атлетическая фигура, потому что с самой юности он привык в любую погоду делать разнообразные физические экзерсисы и тягать пузатые гантели в обтягивающем низко вырезанном полосатом трико с короткими шортиками прямо на балконе своей Петербургской квартиры на радость всем соседкам и дворнику Митричу с бутоньеркой в кармане ватника (и иногда розой в зубах). - Уже завтра? - отец подходит к застекленному шкафу с богемским хрусталем и достает оттуда два бокала с выгравированными на них портретами Мандельштама. - Не передумал? Все еще хочешь проверять стельность коров ректальным ощупыванием матки? И это у всего стада? - Не передумал, - решительно мотает головой из стороны в сторону Рене и снова берется за вино. Отец забирает у него бутылку прямо из руки и разливает вино по бокалам. Один из бокалов он придвигает сыну и салютует ему вторым: - Да там же скальпелей даже нормальных не будет. Будешь прорезать лошадиную шкуру перочинным ножичком, который до этого придется дезинфицировать самогоном на картофельных очистках, параллельно вытряхивая набивающийся в галоши навоз. - Отец, - Рене отодвигает бокал (бокал противно царапает по ореховому ломберному столику, профессор Леонтьеженский страдальчески морщится). - Если ты хотел напугать меня правдой, ты забыл сказать, что все, что ты перечислил - это только часть правды. - Да? И в чем же, по-твоему, заключается вторая часть? - поднимает бровь отец. - А вторая часть, папа, заключается в том, что ко всему на свете можно привыкнуть, - Рене снова хватается за бутылку и демонстративно отхлебывает из горла. - И зачем же, по-твоему, нужно привыкать? - Пап. Я хочу посмотреть настоящую жизнь, - Господи, как же глупо звучит. Пафосно и по-детски. Рене стыдно перед поклонником изящной словесности и по редкому совместительству его отцом. - Ну что ж, - отец делает глоток из бокала и закрывает глаза, оценивая букет. Где-то с минуту он молчит, анализируя ощущения от вина, и Рене все сильнее хочется ему уебать. Но тут профессор доктор доктор, не открывая глаз, снова начинает говорить: - Возьмешь с собой свои инструменты. Непременно что-нибудь теплое. Нормальный медицинский спирт буду тебе присылать, храни так, чтобы никто не видел, а то станешь святым местом и целью паломнического пути. И с тобой поедет мой ассистент. - З-зачем ассистент?.., - растерянно спрашивает Рене. Он был готов ко всему - быть проклятым, воровато покидать квартиру на самом рассвете, даже ехать к вокзалу на трамвае - но вот к тому, что отец внезапно на все согласится и даже начнет его поддерживать, жизнь его не готовила. - Пожалуйста, - открывает глаза и проникновенно смотрит на сына профессор Леонтьеженский. - Не задавай вопросов о моем ассистенте. Ни мне, ни ему. Договорились? - Договорились, - кивает Рене и таки принимает снова предложенный ему отцом бокал. Утром Рене как раз собирает в кожаный чемодан в крупную клетку скальпели, щипцы, шприцы из латуни и около тридцати подштанников с начесом, когда в прихожей раздается звонок. - Захар! - кричит вглубь квартиры Рене. - Открой, пожалуйста! Рене слышит в прихожей заковыристые маты Захара, лязг открываемой двери, стук трости о паркет и чей-то голос, тягучий, как овуляционная слизь. Ведомый любопытством, Рене выходит из комнаты. В прихожей, под чучелом совы с электрическими лампочками вместо глаз, которое служит им светильником, стоит ассистент отца. У него длинные выбеленные волосы и широкие брови, а одет он в белый костюм. На черной рубашке под костюмом Рене чудятся какие-то буквы. Он прищуривается, но может прочитать только «у а вс», поскольку остальные буквы с обеих сторон прикрыты жилеткой с пучеглазыми золотыми рыбами. В руке ассистента трость с набалдашником в виде головы кота. - Д-добрый день, - немного заикается Рене и подает гостю и будущему попутчику и соседу руку. - Рене Леонтьеженский, выпускник Ветеринарной Академии, сын профессора Леонтьеженского. - Здравствуйте, - распевно отзывается тот и легко пожимает руку Рене тонкими холодными пальцами. - Я ассистент вашего отца, вы можете называть меня Балу. - Почему Балу? - интересуется Рене. - А по ебалУ, - вежливо отвечает ассистент. Ну, в общем-то, вопрос исчерпан. К ним присоединяются отец и Захар, высокий, бритоголовый и хмурый, как молодой Маяковский, с чемоданом Рене в руках. - Вот вы и познакомились, - потирает руки и подкручивает длинный черный ус отец. - Захар, пора? - Пора, - гулко басит Захар и подает Рене черное пальто с вешалки и шляпу. Балу набрасывает на плечи серебристое песцовое манто, которое он снял, заходя в квартиру. Рене смотрит на отца. Он не ждёт ни слез, ни объятий, ни трогательного прощания - и получает большее, чем то, на что он когда-либо надеялся: - Делай то, что считаешь нужным, - приглаживает напомаженные волосы профессор. - Я всегда знал, что ты на меня похож. Он разворачивается на каблуках и твердым шагом покидает прихожую. Балу смотрит на Рене из-под темных, как будто карандашом Max Factor подведенных бровей, но ничего не говорит. - Пора, - повторяет Рене, и они втроем выходят из квартиры и спускаются к автомобилю. Захар загружает чемоданы в багажник отцовского черного «Л-1» и открывает для Балу и Рене двери. Они рассаживаются по разным концам обитого бежевой кожей сиденья, и Захар, с важным видом нацепив на лысый череп фуражку, садится за руль. Колеса чуть пробуксовывают по подтаявшему снегу, но Захар тянет руль на себя, и вот уже автомобиль несется по зимним ленинградским улицам. Балу всю дорогу молчит, уставившись в окно на острые в морозном воздухе силуэты домов и черно-серую гущу прохожих, и Рене остается только последовать его примеру. На станции многолюдно, и Рене с Балу приходится долго проталкиваться через голосящую («Товарищ! Я кому говорю, пройдите в хвост состава!» ; «Сынок, помоги, подсади с узелками!»), бьющую по ногам обмотанными веревкой чемоданами и пахнущую потом, войлоком и пирогами с капустой толпу, прежде чем они добираются до своего вагона, боком протаскивают по узкому коридору чемоданы и оказываются в своем купе. У них обоих верхние полки, а внизу уже сидят молодой комсомолец в серой шинели и закутанная по самые брови в пуховый платок баба в обнимку с жирным гусем с высокомерным наркомовским взглядом. - Добрый вечер, товарищи! - радостно выкрикивает комсомолец, на что Балу, фыркнув, достает из чемодана книгу, забрасывает вышеназванный чемодан на самый верх, разувается и молча забирается на свою полку. Он скидывает с плеч песца, небрежно сбивает его в кучку и подкладывает себе под голову. - И вам добрый вечер, - смущенно улыбается Рене. Разговоров с юным попутчиком о том, как они с отрядом добровольцев прокладывали рельсы где-нибудь в Казахстане, а по вечерам пели под гитару и целомудренно и с осознанием собственного долга целовались с подтянутыми комсомолками в красных купальных костюмах, Рене тоже хочется избежать, поэтому он вслед за Балу лезет на свое место, поминутно извиняясь за то, что то и дело вписывается неловкими длиннющими ногами в мокрые от снега валенки бабки в платке. Гусь мстительно вытягивает шею и щиплет Рене за непредусмотрительно отставленную жопу. Наконец Рене может растянуться на полке - ноги упираются в дверь купе, конечно, но Рене знает, что нет в мире совершенства. Поезд трогается, набирает скорость, и вот уже в окно нельзя смотреть без того, чтобы не закружилась голова. Рене косится на заголовок книги Балу - «Смерть в Венеции» Томаса Манна. Рене чуть неодобрительно вздыхает и открывает свою книгу - «Будденброки» Томаса Манна. Под вечер погода портится. Сначала начинает хлопьями валить снег, а потом поднимается ветер. Он разрывает хлопья на отдельные снежинки, завьюживает, разбрасывает их во все стороны. Попутчики внизу под недовольный гогот гуся начинают готовиться ко сну. Рене отрывается от книги, спрыгивает с полки, подхватывает пальто и выходит на станцию покурить. По перрону бежит-стелется поземка, колючие снежинки царапают лицо, морозный ветер бьет прямо по легким, свежит и влажнит сигаретный дым. Слезятся глаза. То ли Балу так беззвучно ходит, то ли порывы ветра подхватывают звук его шагов и уносят куда-то под мазутные колеса поезда, но Рене упускает момент, когда тот появляется рядом с ним. Балу курит из длинного тонкого мундштука. Мундштук дрожит на ветру, и сигарета все время гаснет, но Балу терпеливо и как-то механически поджигает ее снова. Ветер выдувает воронки из ворса его манто. Они долго молчат. Рене не хочется возвращаться в вагон, и он закуривает вторую. - Почему вы так хотели в Голубково? - спрашивает Балу, спокойно, как будто они говорят друг с другом давно и уже перешли от салонных разговоров об искусстве к разговорам о них самих. Да они уже и перешли. Только об искусстве не говорили. - А вы? - отвечает вопросом на вопрос Рене. - Если уж я в глуши-на черноземе чужеродный элемент, то вы-то уж и подавно. Шубу вашу песцовую в первый же вечер попиздят. - Попиздят, - согласно поджимает губы Балу. - Да и пускай, песец давно почил, а я и в ватнике красивый. Да только вы так и не ответили - зачем туда так рветесь-то? - Вы тоже не ответили, - морщась, затягивается Рене. - А мы о вас говорим, - Балу облокачивается на трость, трость проскальзывает по подмерзшей станционной грязи и выскакивает у Балу из руки, но он мгновенно восстанавливает равновесие и снова подхватывает трость. Сколотые тростью слякотные льдинки взлетают в воздух и ударяются Рене в голень. - Почему это обо мне? - снова спрашивает Рене. Если это перебрасывание вопросами - какая-то игра, то вообще-то она начинает наскучивать. - Потому что я хочу говорить о вас, - сигарета Балу снова потухает, и Рене тянется ее поджечь. - И вы, если уж быть честным, тоже хотите говорить о вас. И с этим Рене даже не может поспорить. - Потому что я не могу делать вообще ничего, если не чувствую, что это нужно кому-то другому, - отвечает он, и это, кажется, полная правда. - Или просто не знаете, что на самом деле нужно вам? - Балу отводит от лица лезущую в глаза белую челку. - Ну может и так, - пожимает плечами Рене. - Вот и узнаю. - Ну если вы действительно хотите изучать свой внутренний мир под аккомпанемент хлюпающего в галошах говна… - Вы слишком много общаетесь с моим отцом, - грустно усмехается Рене. - Не самая дурная компания, - возражает Балу. - Но поскольку вы его сын, вы, к сожалению, вряд ли когда-нибудь сможете это понять, - он вытряхивает из мундштука догоревшую сигарету. - Пойдемте в вагон, скоро снова тронется. И Рене, очень стараясь не наебнуться на обледенелых ступеньках, лезет в тамбур вслед за легкой серной взлетающим в вагон Балу. В вагоне они возвращаются на свои полки. Рене не спится. За окном колобродит, бьется в окна злая, не знающая преград вьюга, а в вагоне тихо, только стук колес, тихое подгагакивание гуся и звон бьющихся о стенки пустых граненых стаканов ложечек. Страшно. Господи, как страшно ехать в пустоту и неизвестность. Хочется зажмуриться, а в груди сжимается, как будто сейчас заорешь. Рене поворачивается к лежащему напротив Балу. Оказывается, тот тоже лежит к нему лицом, и Рене видит, как блестят в темноте вагона белки его глаз. Не спит, значит, смотрит зачем-то. - Хочешь, я расскажу тебе историю о боге снов Морфее и покорителе северного полюса Матвее? - шепчет Балу. Рене нравится, что Балу переходит на ты. - Да, - кивает Рене. - Полярник Матвей сейчас там, - кивает на залепленное снегом окно Балу. - Снаружи. Он борется с вьюгой и доползает до радиостанции, которая углем чернеет посреди запорошенных льдов. «Прием!» - губы не слушаются, клонит от холода в сон. Никто не отвечает, но Матвей говорит. Он рассказывает все, что видит. А видит он юношу с крылышками на висках. - Какими крылышками? - прерывает рассказ Рене. - Пингвиньими, - невозмутимо отвечает Балу. - Кто там еще может быть на полюсах. - Пингвины живут на Южном полюсе. - А это имеет значение в контексте моей истории? - Нет, - Рене согласно кивает и просит продолжать: - Так что там дальше с пингвинорожденным? - А это Морфей. У него в руках черная игла, и он шьет для Матвея ледяной костюм. - Так же яйца отморозить можно, - шепчет в ответ Рене. - А так уже и отморозил, - соглашается Балу. - Морфей сошьет ему смокинг смерти, френч зла и сапоги. - Так себе сочетание, - хмыкает Рене. - Как Керенский какой на броневике, который под френч смокинг наебнул. С галифе и кирзами. - Мне нравится ход твоих мыслей, - кажется, Рене впервые видит, как Балу улыбается. Ему идет, жалко, что в вагоне такая темень. - Морфей унесет Матвея в свой замок и будет целую вечность показывать ему сны. По-моему, полярнику очень и очень повезло. Рене закрывает глаза. Балу рассказывает какой-то волшебный сон Матвея, но Рене перестает воспринимать значение слов. Колется поездное одеяло, обнимает, заглаживает зудящую от него кожу вкрадчивый голос Балу. Рене засыпает, и вот уже он замерзающий полярник, и над ним лицо Морфея с нездешней дымкой подернутыми глазами. Морфей щекочет Рене белой гривой и улыбается медленной, загадочной, ухающей под живот улыбкой. У Морфея голос и манерно-вызывающе изогнутые брови Балу. Морфей тянет к нему осторожные гибкие пальцы. Холод на щеке обжигает, но Рене подставляется под прикосновение. По коже растекается льдистое. Давай. Заморозь. Отнеси в свой замок. И Рене окончательно проваливается в глухой, черный, без-сновидений сон.