Вьюга за окнами

На станции (если этот покосившийся сруб посреди абсолютного ничто можно назвать станцией) их должны встретить. Рене бегает глазами по многоцветной толпе на перроне и высыпающимся из поезда пассажирам и наконец-то замечает картонную табличку, на которой кривыми буквами нацарапано «ВИТЕРЕНАР». Он оборачивается к Балу и ведет головой в сторону таблички. Балу согласно кивает, и они вместе прокладывают себе путь через ноги, бока, крылья, лапы и хвосты прибывших на место назначения. Табличку держит высокий, лохматый и какой-то дерганый паренек с самокруткой в углу рта. При виде Рене он расплывается в улыбке такой силы, что бычок пневматически вылетает из его губ и врезается прямо в полу манто Балу. Балу флегматично притушивает загоревшийся было мех, а Рене замечает, что у встречающего не хватает двух передних зубов. На нем порванный в двух местах цигейковый полушубок и широкие штаны, по низу штанин которых гуляют нарисованные масляной краской языки пламени. В пламени корчатся детально и любовно вырисованные по-купидоньи пухленькие буржуи со свиными пятачками и пытаются вылезти, а рабочие и крестьяне с вдохновенными идеями марксизма лицами вилами пихают их обратно. - Доброе утро, - протягивает руку Рене. - Я ветеринар из Ленинграда, Рене Леонтьеженский. - Здоров! - гаркает паренек и лезет трясти руку Рене, отчего табличка тоже вылетает из его рук и летит в сторону ебла Балу. Балу успевает перехватить ее на лету. - Я парторг из Голубково! Миха зовут. - Михаил, значит? - переспрашивает Рене. - Да нет, - смущенно чешет непокрытый затылок парторг. - Это… сокращение типа. - И что оно означает? - Балу достает из кармана спички и начинает сосредоточенно поджигать оброненную Михой табличку. - Мирная Индустриализация.., - тут Миха немного запинается и, покраснев, мямлит: - Хуй Анархия. Рене поперхивается слюной: - Эээ? Как так случилось? - Да ну это, - смущается Миха. - Батя мой, он… ну, нормальный вообще мужик был, но у него болезнь такая была - это нам доктор в городе сказал, что болезнь, все по-серьезному! Он вот ходит-ходит, а потом вдруг кааак переклинит его и он заорет похабщину какую-нибудь. А потом ничего, успокаивается. Ну вот так и заорал в загсе, понимаешь, да? - Понимаю, - сочувственно кивает Рене. Знал бы ты, Миха, насколько я тебя понимаю. - А штаны у вас пиздатые. - Штаны - это дааа! - оживляется парторг. - Это Андрюха рисовал, массовик-затейник наш! Он знаешь, какой! - Какой? - лениво интересуется Балу, не отрывая взгляда от красиво горящей таблички. - Ну такой! - вдруг окончательно краснеет Миха. - Мы с ним друзья! Мужики! Мужицкие мужики всем мужикам мужики, и совсем вот не из этих, ты там не подумай чего! - Из… каких? - не понимает Рене. - Из таких, кто любит друг друга не только, как мы все любим Родину, - поясняет Балу, затушивая табличку ботинками. - Да! - радостно подхватывает Миха. - Не из этих! Пошли, что ли? Я телегу там, за станцией припарковал! И вслед за Михой они пробираются через снежные наносы к Михиной телеге, запряженной низеньким крепким коньком с добрыми карими глазами. - А это Паша, - ласково треплет Миха конька по загривку. - Ну вы садитесь, че. Паша радостно фыркает и тычется мягким слюнявым носом в Михину ладонь, Рене запрыгивает на козлы, а Балу, подтянувшись на руках, заваливается прямо в телегу на стог припорошенного снегом сена. - А вы почему сено с собой привезли? - спрашивает Рене, стряхивая с ботинка налипшие травинки. - Ой бля, - припечатывает себя ладонью по лбу Миха. - Это ж Поручик, председатель колхоза наш, сказал по дороге завезти в соседнюю деревню, в Верхние Содомиты, а я забыл нахуй! - Ну, если хотите, мы вполне можем еще заехать по дороге, - предлагает Рене. - Мы с товарищем никуда не торопимся. - Да ну ты че, ты давай на ты уже! - выпучивает глаза Миха. - Да сам потом съезжу, а то если вас двоих поздно привезу, с меня Поручик три шкуры снимет! - А почему он Поручик? - Рене неловко подпрыгивает на козлах, когда телега трогается с места. - В честь Партийного Объединения Рабочих, Управленцев, Членов и Коммунаров. - Членов?., - подает голос из глубин сена Балу. - Ну да, членов КПСС, конечно же, - кивает в такт дорожной тряске Миха и спрашивает в свою очередь у Рене. - А ты член? - Я - член, - вздыхает Рене. - А то бы до экзаменов в Академии не допустили. - А я, этсамое, по идейным соображениям, - цыкает уголком губ Миха. - Потому что коммунизм - это анархия! - Подожди, - хмурится Рене. - Если обратиться к трудам Кропоткина… У Михи из рук выпадают вожжи. Он завороженно и даже как-то сладострастно поворачивается к Рене, и в глазах его огоньки не хуже тех, что у его штанов на жопе. - Ты… Кропоткина читал? - с придыханием спрашивает он. - Ну да, - пытается хоть как-то уместить ноги на облучке Рене. - Так вот, если обратиться к его трудам, он говорил скорее о том, что коммунизм и анархия происходят из одной идеи, но не являются тождествен… - Хуйня, - решительно отрезает Миха. - Вот ты его читал, а я его, может, чувствовал, понимаешь, да? Ща я тебе все объясню! И Миха объясняет. Долго, горячо и очень вдохновенно. На тридцатой минуте Рене понимает, что навоз в галошах - это не самое страшное, что ждало его в деревне. Он поворачивает голову и искоса смотрит на Балу. Тот лежит в стогу, пожевывает соломинку и мечтательно смотрит в небо. Белые волосы шевелятся на ветру, переплетаются с высохшими и снова размокшими от тающего снега травинками сена, костюм помят, манто сбилось куда-то в район плеч, на белых брюках пятна станционной грязи. Рене понимает, что Балу выглядит охуенно. Небрежно, из себя самого охуенно, томностью движений и спокойным погружением в собственные мысли. Рене не такой, у него даже после почти суток в поезде все еще видны стрелки на брюках. Интересно, о чем Балу думает. Телегу потряхивает на ухабах, Миха равномерно, как журчание ручья, пиздит. Голубково встречает их весьма неожиданной картиной деревенского быта: на въезде в деревню перед телегой, высоко задирая колени, пробегает седой дед со спутанной бородой, и глаза его светятся экзистенциальным ужасом. Дед бежит одухотворенно, как в синема красивые женщины бегут по кромке прибоя на закате, только бежит он не к своему мускулистому по пояс обнаженному возлюбленному, а в сторону сельпо с гордым названием «Главпродстройгалантереяскобяныетоварывсяхуйняголубковоторг», и развеваются за ним не пышные юбки, а бязевые самошитые трусы с лицами товарища Сталина. Больше на деде нет ничего. В отдалении, гремя ведрами, бегут за ним бабы в цветастых платках. - Бе-да, - сокрушенно выдыхает Миха. - Паника в селе. Дед взбесился. - А… что с ним? - обеспокоенно вжимается в бок телеги Рене. - Да опять газет начитался, - Миха выбрасывает в сугроб очередную самокрутку. - Ну не дурак, а? - П-почему дурак? - поправляет выбившийся из прически локон Рене. - А ты сам разве газет не читаешь? Ты же вроде как… парторг? - А че мне их читать? - философски гыгыкает Миха. - Я и так знаю, что там написано - осеменитель Пиздошкин из Новой Ебанцы осеменил за раз десять коров и сдох, советская опера «Доядерка» завоевала все мировые награды. Я газет не читаю! Я за идею, потому что анархия… - Балет, - прерывает его Рене, в основном, чтобы больше не слушать про анархию. - «Баядерка» - это балет. - Не надо нам тут балет, - хмурится Миха. - Пидорство одно, мужики в колготках. Я не из этих, понимаешь, да?! - кажется, в его глазах начинают предательски поблескивать слезы. - Миха, - успокаивающе склоняет голову к плечу Рене. - Все нормально. Мы все поняли. - Так, - потирает руки Миха. - Ваша квартира - в третьей избе слева. Как освоитесь, приходите вечером в наш клуб. У нас там весело, мы на народных инструментах играем. И это… Андрюха там… Ну вот. А щас я пошел за дедом гоняться. Миха спрыгивает с козел и, от души загребая руками, уносится вслед за цветастыми бабами. Рене недолго наблюдает за тем, как он бестолково скачет от одной избы к другой и что-то радостно выкрикивает. - По-моему, он им ничем не помогает, - качает головой Рене, обращаясь к Балу. - Полагаю, это просто местные деревенские забавы, - Балу, отряхиваясь, как кот, выбирается из сена, и они вместе идут к отведенной им избе. В избе резные ставни, кружевные занавесочки и вот уже года три никто не убирался. Пахнет пылью, но какой-то не серой городской, а бурой, землистой. Свежей пылью, влажной. Скрипят то ли рассохшиеся половицы, то ли лаковые ботинки Балу. Из угла заинтересованно смотрит на вновь прибывших многопоколенная мышиная семья. Балу швыряет твидовый чемодан на одну из кроватей, накрытую клетчатым пледом с истлевшей бахромой. - Ну как? - он поднимает бровь. - Голубково оправдало твои надежды? - Вполне, - пожимает плечами Рене. - Мой секрет в том, что на самом деле я ожидал гораздо более худшего. Наедине с Балу почему-то неловко. Волшебный момент из поезда потерян, как будто и не было его вовсе. Морфеи, полярники, мерцающие в темноте вагона глаза Балу - все это кажется таким… странным. А реальность - она не странная. Она громкая, живая, с острыми контурами. Реальность прямо-таки лезет к тебе, пробирается то в нос запахами, то в уши звуками, то в глаза картинками. В реальности люди всегда очень много говорят, реальность Рене всегда старается себе самому объяснить. С объяснимым и объясненным всегда проще примириться, каким бы циничным ни оказалось в итоге объяснение. Балу классифицировать и записать в знакомые типажи не получается. Да даже понять, почему он делает и говорит именно сейчас именно то, что он делает и говорит, не выходит никак. Вот, например, в данный конкретный момент он смотрит на Рене. Молча смотрит и совсем не отводит глаз, даже когда Рене чисто из чувства протеста вперяется в него в ответ. Так и смотрят где-то с минуту, пока Балу не вздыхает и не отворачивается к чемодану. Вроде бы раунд гляделок Рене сейчас выиграл, но чувство такое, как будто он сейчас что-то более важное конкретно так проебал. Фу ты нахуй морок какой. Рене встряхивает волосами и наклоняется к своему саквояжу. Нарочно громко клацает застежками, разводит суету, раскладывает вещи. Через полчаса решается-таки посмотреть в сторону Балу - чтобы увидеть, как тот, сняв шубу и ботинки и вытянувшись на кровати прямо поверх покрывала, тихо, не храпя, не сопя и даже дыша почти беззвучно, спит. Просыпается он ближе к вечеру, когда Рене уже успевает разобрать чемодан, обнаружить в сарае небольшой запас дров, а в кладовке - какие-то крупы и серые, припорошенные белым мучным налетом макароны, и, дрожа, вымыться в нетопленой бане из ковша, который предварительно пришлось ломиком отколупывать от льда в бочке для дождевой воды. После гигиенических процедур Рене еще около двадцати минут кутается в плед и пытается удержать на месте отплясывающие чарльстон зубы. Теперь нужно разобраться, как топить буржуйку. Рене натягивает на себя шубу Балу, потому что нехуй тут спать, а шуба у него теплая… и пахнет так горьковато, то ли полынью, то ли лавандой, если ее июльскую, уже чуть подсохшую, сорвать прямо с куста и растереть между пальцами. Тогда она пахнет напоминанием о том, что все когда-нибудь заканчивается, предчувствием осени в самой середине лета. Рене опять встряхивает головой. Балу и странные мысли - кажется, это становится традицией. Сам Балу нарисовывается у него за спиной, когда Рене уже в третий раз пытается развести огонь и терпит сокрушительное поражение, как все теоретически возможные враги Красной Армии. - Дрова отсырели, - со знанием дела кривится Балу. - Вчера метель же была, вот и намело в сарай, наверное. - И что, и не разжечь теперь? - хмурится Рене. Перспектива ночевать в насквозь промерзшей избе, вообще-то, так себе перспектива. - Можно и разжечь, - согласно кивает Балу, подходя ближе. - Только дымить будет, как пиздец. - И… что делать? - Рене оборачивается к Балу и, поскольку он сидит на корточках перед буржуйкой, впервые смотрит на него снизу вверх. Без пушистой шубы и широкого пиджака Балу кажется маленьким и узким, как извивающийся в траве уж, но Рене не видится в нем ни капли хрупкости. Балу тоже присаживается на корточки и оказывается на уровне глаз Рене: - Вариантов развития событий два. Мы можем открыть две бутылки Совиньона из моего чемодана, нажраться и греть друг друга под моей шубой, которая тебе, кстати, очень идет, - Балу опускает глаза и проводит согнутым в костяшке пальцем по меху воротника. Рене чувствует себя оленем (ну лосем, лосем) в свете фар. Невозможно двинуться, невозможно сглотнуть, кажется, даже если выдохнуть чуть громче обычного, прекратится… Что прекратится? Что происходит? - А можно просто сходить в сельпо и спросить, есть ли у них сухие дрова, - не сразу понятно, что говорит Балу, если слушать через шум в ушах. - Я… схожу тогда, - Рене так и не поднимается с пола. У Балу серо-голубые глаза. - В сельпо. - А я сам схожу, - Балу, полуулыбнувшись, выпрямляется , подхватывает с вешалки пальто Рене и, не стесняясь, шумно вдыхает запах из подкладки. - Елочными шишечками пахнет. И Балу исчезает, унеся на себе пальто Рене и оставив вместо него одно охуение. Рене не знает, можно ли к этому вообще привыкнуть. Из сельпо Балу возвращается с охапкой дров, еще теплым кирпичом хлеба и пахнущей на всю избу сырной головой. Он ловко затапливает буржуйку, руками отрывает от буханки хлеба два ломтя и разламывает сыр на две половины. Мысли о совместной трапезе в голове Рене не успевают даже толком сформироваться, потому что Балу опять забирается в кровать, достает из чемодана бутылку вина и книгу и, кроша клейкими хлебными крошками на одеяло, погружается в чтение. После ужина Рене надевает пальто и, уже у двери обернувшись к Балу, с лицом, непроницаемым, как стены Лубянки, перелистывающему страницы, все-таки решается спросить: - Ну что, посмотрим этот их клуб? - Это свидание? - не отрываясь от книги, поднимает бровь Балу. - А глупее мысли тебе в голову прийти не могло? - морщится Рене. - Могло, но я сдержался, - равнодушно пожимает плечами Балу. - Когда на свидание решишься, зови, а так иди один. Рене не может не закатить глаза, выкатываясь из натопленной, душным уютом заполненной избы в морозную распахнутость деревенской улицы. Чернеют среди сугробов домишки, такие маленькие, что вся деревня кажется просто широким, пустым заснеженным полем, а освещенные масляными лампами окна - блуждающими огнями на болотах. Рене, скрипя сапогами по свежему снегу, направляется к клубу.