Вьюга за окнами

На усыпанных клочками махорки и куриным пометом ступеньках клуба стоит хряк. Большой, гладкобокий. Под кожей перекатываются мышцы, как у силача с треугольными гирями в цирке. Хряк недоверчиво опускает бугристую голову и смотрит на Рене. Рене смотрит в ответ, заранее зная, что это безнадежно - в этой с незапамятных времен известной всем самцам животного мира дуэли «кто первым отведет взгляд» победителем по-любому выйдет хряк. Но соблюсти приличия - дело святое. - Себастьянушка! - женский голос откуда-то из-за сарая. Или это изба. В этом вашем Голубково в принципе все похоже на сарай. Хряк не отводит глаз от Рене. Из-за угла спорной постройки появляется девушка, маленькая, коротко стриженая, в идеологически верных красных колготках. - Здравствуйте, - кивает Рене, опуская взгляд. Удовлетворенное похрюкивание хряка на слух странно напоминает слово «пиздюк». - Ой, здрасьте, - улыбается девушка. - А вы здесь новенький. - Д-да, я товарищ Леонтьеженский. Ветеринар, - Рене почему-то смущается. - А я Маша, - девушка подходит к хряку и гладит его по испещренной боевыми шрамами морде. - Просто Маша. - Мария? - переспрашивает Рене. - Нет, сокращение, - весело взмахивает челкой Маша. - От «МАШиностроение - Ахуеннаявещьвообще». Ну да, можно бы было уже и не спрашивать. - Вы в клуб, да? - интересуется Маша. Хряк Себастьян доверчиво укладывается у ее ног и прикладывает раздвоенное копытце к глазам, а потом указывает им в сторону Рене. - Ну, надо же представиться, - разводит руками Рене. - А вы… тоже? - Разве что потом зайду, - отмахивается Маша. - Сейчас вон Себастьянушку надо домой отвести. Она похлопывает хряка по спине, и тот, тяжеловесно поднявшись на издевательски маленькие для этого культуристского тела копытца, послушно трусит за Машей. Рене смотрит им вслед. У Маши явно слишком большие для ее тонких ног валенки, но она забавно задирает колени и чуть проскальзывает по обледеневшей кромке нанесенного вчерашней метелью снега - и в итоге справляется с ходьбой по сугробам раза в два быстрее длинноногого Рене. В голове у Рене трепыхается что-то о метафорическом значении этого случайного факта, но он выбирает эту натужную метафору не формулировать, а вместо этого, решительно вскинув голову, толкает вперёд дверь клуба и заходит внутрь. В клубе накурено, кособокие деревянные лавки у тяжелых дубовых столов, пахнет мокрой овчиной и самогоном. За столами сидят крякающие в разномастные сосуды мужики и распахнувшие в надышанной жаре избы полушубки бабы. На стене провисшее посередине сероватое полотнище с криво намалеванным лозунгом «Пролетарий - на коня!». В углу чьей-то внезапно искусной рукой дорисован лихой люмпен, с неопределенными намерениями примостившийся сзади к былинного вида коню. Взгляд у встающего на дыбы коня охуевший и немного жалостливый. Посреди клуба - новенькая, из струганых сосновых досок сколоченная сцена, а на сцене - румяный парень в расписной косоворотке, носящийся по сцене вспугнутым зайцем и читающий стихи. Видимо, тот самый массовик-затейник Андрюха. Судя по размашистым, беззлобно любующимся собой жестам, внезапно зычному для некрупного в сущности тела голосу и полуоткрытой, с хитриной улыбке, Андрюха принадлежит к тому редкому типу людей, которым непременно бы захотелось прописать в ебло, не будь они и правда такими обаятельными. У края сцены Рене замечает Миху, ловящего каждое Андрюхино движение с глазами, полными вожделения юной машинистки в очереди в универмаг за дефицитным чешским капроном. Рене присаживается на одну из лавок и вслушивается в разговор мужиков рядом с ним. Три-два-один. Вслушаться, понять, о чем они говорят, дождаться паузы в разговоре, высказать свое мнение. Что может быть проще. Пауз в разговорах не наступает. Слева, справа, спереди и сзади от Рене говорят-говорят друг с другом люди, буруны закрутившегося у берегов течения в ручье. Тут и там смех, похлопывание по рукаву, перехваченное понимание во взглядах. Рене стоит посередине, и чем дольше он слушает чужие разговоры, тем сложнее становится открыть рот самому. Все свои мысли кажутся неважными и глупыми. Сидеть молча среди незнакомых людей, правда, тоже не образчик светского этикета. Если бы какого-нибудь художника попросили аллегорически изобразить неловкость, у него сам собой получился бы сутулящийся посреди клуба Рене, выше всех окружающих минимум на полголовы, заляпанные по краям никелевые очки на переносице, нервные, теребящие обшлаг рукава пальцы. - Споем, товарищи! - прерывает не додуманные до конца, но и так невеселые мысли Рене клич Андрюхи со сцены. Мощной волной множества задниц отодвигаются от столов лавки, весь клуб в едином порыве поднимается на ноги. Рене по инерции встает вместе с ними, с испугом глядя в светящиеся духом истинного коммунизма пары глаз по бокам. - Нашу! - гаркает Андрюха. - О величии балтийского флота Красной Армии! - Северный флот, только вперед! - мгновенно серьезнеют лица вокруг Рене. - Ублюдки! - во всю мощь своих крепких пролетарских легких выкрикивает Миха. На этом песня заканчивается. Мужики и бабы снова рассаживаются по лавкам. Рене понимает, что пришел его час. - Это был впечатляющий художественный прием, - прокашливается он. В тишине клуба, нарушаемой только скрежетом лавок о пол, его голос звучит неожиданно громко. - Словом «Ублюдки» автор хотел показать противостояние рабочего класса и буржуазии, присвоившей ему этот обесценивающий ярлык. Тишина становится еще тише. Откуда зимой в средней полосе России сверчки, Рене не знает, но отчетливо слышит их стрекотание. Под лавками прокатывается высохшее перекати-поле. - Во! - внезапно выкрикивает сияющий, как натекшая под трактором бензиновая лужа, Миха. - Вот человек понимает, да? А вы все «Мих, да зачем эта гиперэкспрессия, Мих, куда ты с этой своей деконструкцией обсценной лексикой»?… Спасиб тебе, Ренька! Иди что ль, к нам сюда! Миха приглашающе машет рукой, и Рене облегченно-благодарно протискивается между крепких крестьянских спин к сцене. Андрюха спускается с помоста и протягивает Рене небольшую, заляпанную масляной краской руку: - Здоров, - цыкает уголком рта он. - Миха сказал, ты хоть и душный, как кабина Запорожца, но так вообще нормальный парень. - Эээ, да, - нерешительно кивает Рене и трясет поданную ему ладонь. - А вы Андрюха. - Я ты Андрюха, - откидывает волосы назад массовик-затейник. - Хошь плакат мой новый посмотреть? - Хочет, - с придыханием тянет за Андрюхиной спиной Миха и тяжело сглатывает. - ОЧЕНЬ хочет. Снова поднимает где-то в помещении голову недобитый зимний сверчок. Рене почему-то не хочется говорить «Хочу», поэтому он просто кивает и идет за Андрюхой в пыльный засиженный мухами закуток за сценой. За ними верным лупоглазым теленком плетется Миха. В закутке пахнет плохо разведенными красками. Миха облокачивается на стоящую в углу стремянку и с восхищением оглядывает распластанный по столу агитплакат. Сверху на плакате расплывающиеся по краям красные буквы «Смычка города и деревни», а под ними - рабочий и крестьянин. Да. Рабочий и крестьянин в обтягивающей черной коже, соприкасающиеся пахом. У обоих на головах фуражки. Рабочий раскрытой напряженной пятерней держит крестьянина за смачно обтянутый кожанкой бицепс и дышит ему в ровно подстриженные усы. Лица обоих кажутся Рене смутно знакомыми. Повинуясь неведомому импульсу, он бросает взгляд на парторга Миху в тени стремянки. А. Вот теперь все понятно. Андрюха с полной уверенного ожидания восхищения улыбкой смотрит на Рене и, кажется, ждёт его реакции, поэтому Рене выдает первое, что приходит ему в голову: - А кто из них крестьянин? Тут… не совсем понятно. - Да вот этот будет, - тыкает пальцем в левого мужика с жопой, которой можно колоть орехи, и хуем, которым можно вспахать две-три борозды, Андрей. - Валенки ему дорисую, и будет крестьянином. Ну, че как? - Это… Тонко отражает стремление рабочего класса и советского колхоза к полному слиянию? - неуверенно высказывается Рене. - Точно! - подпрыгивает со стремянки Миха, наступая ногой в ведро с красной краской. - Я же говорил, Андрюх, что это охуенно! Ты… охуенный. И под чавканье краски под Михиным ботинком парторг и массовик-затейник сцепляются взглядами. За стеной мужики и бабы затягивают что-то народное про парня, который не хочет закрывать глаза, потому что даже во сне будет скучать по любимой. Рене становится грустно, как всякому, кто случайно увидел настоящую любовь. Миха, громыхая ведром, ковыляет к столу и решительно вплетается пальцами в ворс большой малярной кисти, тянет ее на себя и чуть закатывает глаза. Андрей, не сводя взгляда с Михи, опускает ладонь на бутылку с растворителем и нежно обводит пальцами крышечку. - И я просто хочу держать тебя, - выводит хор за стенкой. - Чувствовать твое сердце рядом с моим. Андрюха облизывает ладонь и скользит кулаком вверх-вниз по цилиндрической бутылке с растворителем. Миха комкает полотно агитплаката. - И я остался бы в этом мгновении до конца времен, - подвывают селяне. - Е. Е. Е. Е. - К полному… слиянию, - шепчет Миха. С растворителя слетает крышечка. Рене задом пятится вон из каморки. На улице снова идет снег, мягкие, рассыпчатые хлопья. Такие большие снежинки, что можно разглядеть лучики ледяных кристаллов. Балу зачем-то ждёт его, сидя на бревне у порога их избы, на коленях пушистый серый кот. - Откуда кот? - удивленно хмурится Рене, топотом сбивая с ботинок налипший снег перед предбанником избы. - Прибился, - ведет бровью Балу, ссаживает с колен кота и поднимается с бревна. - У тебя в волосах снежинки. Белые снежинки в черных волосах. Когда ты войдешь в дом, они растают, и в твоих волосах повиснут круглые, дрожащие капли. Ты встряхнешься, и они брызгами взлетят вокруг твоей головы. Жду этого вот уже полчаса. Рене резко оборачивается: - Слушай. Чего ты от меня хочешь? - А зачем тебе все называть? - ухмыляется Балу и чешет за ухом жмурящегося спросонья и вытягивающего по бревну передние лапы кота. - Просто слушай, если нравится. А не нравится - не слушай. Он разворачивается на пятках, проезжаясь каблуками лаковых ботинок по утоптанному снегу, и вперед Рене исчезает в избе. Рене проходит за ним и чувствует, как в его волосах тают снежинки. Он встряхивает головой. Балу не смотрит, и Рене внезапно чувствует себя разочарованным. - Так как насчет Совиньона? - не оглядываясь, спрашивает Балу. - Хорошо насчет Совиньона, - сдается Рене и усаживается на свою кровать. - Так ебнем же, - Балу разливает бордосское по двум граненым стаканам и протягивает один из них Рене. Рене отпивает глоток и смотрит в упор на рассаживающегося на подоконнике Балу. - Не ожидал от тебя Совиньона. Я бы подумал, что ты тип Шардонэ. - Гевюрцтраминер, - проводит ладонью по запотевшему стакану Балу. - Мне нравится Гевюрцтраминер, а тебе еще много чему предстоит удивиться. Как в клубе прошло? Ты так и не нашел, с кем поговорить? - Отчего же, - протестует Рене, чуть захлебываясь вином. - Парторг, по-моему, отличный парень. - Конечно, отличный, - поддакивает Балу. На нем расшитая выпрыгивающими из ручья лососями блуза. - Только тебе скучно, Рене. Тебе невыносимо скучно. И дело даже не в парторге. Он может быть сколько угодно отличным парнем, но пока тебе не покажется, что есть рядом с тобой кто-то интереснее тебя, кто-то достойный того, чтобы его слушали, тебе так и будет отчаянно, одиноко скучно. - Одиноко, - повторяет Рене, залпом допивает стакан и отворачивается к стене, натягивая на себя одеяло. В аду б тебя черти драли, ебаный ты отцовский лаборант. Да вот только сон не идет. Как тогда, в поезде. Как дома. Как везде. Увы, ты всегда возишь с собой себя. Это слишком верно - и так обидно. Рене ворочается и слышит, как на соседней кровати ворочается Балу. А потом слышит его голос: - Еще историю? - Давай, - вздыхает Рене, и Балу начинает говорить. Это просто чужой голос совершенно чужого человека - но Рене почему-то становится спокойнее. Как будто он находит в глухом, дерево-дерево-дерево-одинаковом лесу протоптанную кем-то тропинку. Неизвестно, куда она выведет - направо пойдешь, коня потеряешь, налево пойдешь, лучше б коня потерял - но это хотя бы дорога. И по ней можно идти. - Жил в одной ирландской деревне парень по имени Фред, - в тишине избы Рене слышит, как Балу приподнимается на локтях. - Однажды, чистя колодец… - Зачем? - поворачивается к нему Рене. - Разве колодцы вообще чистят? - У него было обсессивно-компульсивное расстройство, - Балу шарит рукой по занозисто-дощатому полу и находит трескучий спичечный коробок. - Чего он там только не чистил. Так вот, чистя колодец, Фред нашел в воде девичий скелет. - А как он понял, что скелет именно девичий? - Рене подтягивает ноги к груди и ежится от волны легкого, приятного, скоро-согреешься-озноба. - Естественно, по ширине тазовых костей, - Балу чиркает спичкой и прикуривает. Огонек потухает быстро, но Рене успевает заметить, как сползает с его плеча одеяло. С его голого, покатого плеча. Даже плечи у него из плавных дуг, если погладить, ладонь проскользит. - А примерный возраст - по зубам. Наш Фред был неплохо подкован в археологии. После подробного антропологического анализа Фред решил отнести скелет к себе в дом. - Безусловно логичное решение, - хмыкает Рене. - Да пиздец, - соглашается Балу. Огонек спички давно потух, и на самом-то деле в избе темень непроглядная, но Рене кажется, что он все еще видит голое плечо Балу, изогнутое узкое запястье, черную стрелу мундштука между его пальцами. - И вот тут-то нашего героя начали настигать непредвиденные обстоятельства. - То есть, скелет в колодце - это еще не непредвиденные? - Нет. Будем честны сами с собой, мы все ожидаем в один прекрасный день найти в колодце чей-нибудь труп. Который мы не замечали, пока он не разложился до скелета. - И действительно. Годика эдак два. - Три, - поправляет Балу. - Так вот, утром беды начались, ноги Фреда отнялись, - продолжает Балу. По шипению сигареты и по тому, что огонек ее на секунду становится ярче, Рене понимает, что тот затягивается. - Предвосхищая твой вопрос, видимо, скелет был настолько тяжел, что наш Фред заработал себе смещение позвоночного диска. - Тяжелая судьба, тяжелый скелет, - кивает Рене и тоже тянется за своими папиросами. Он даже не замечает, как Балу выскальзывает из своей кровати и оказывается рядом с ним. Прикуривает ему своей спичкой. В огоньке спички видно голый торс, голые же ноги… А все, а все, спичка потухает. - И помер бы наш Фред с голодухи, если бы его сосед не отправлял к нему жену с едой, - Балу обхватывает руками колено. - И однажды, вернувшись от Фреда, жена соседа рассказала, что видела - Фред, забыв про кур-хозяйство, целыми днями сидел перед скелетом и о чем-то с ним разговаривал. - Видимо, нашел наконец достойного слушателя, - Рене быстро смахивает упавшую на одеяло горстку пепла. - Ага, даже ему повезло больше, чем тебе, - мелодично соглашается Балу. - И так и считала вся деревня Фреда немножко с ебанцой, ведь никто так и не узнал, что каждой лунной ночью скелет поднимался с печи и обращался прекрасной девой. Потому что если любить и жертвовать, можно воскресить даже скелет. Такая вот мораль. - Надеюсь, Фред все-таки не ошибся со строением тазовых костей, а то вот бы была подстава, - напоследок вздыхает Рене и засыпает. А во сне он видит самого себя, свою кровать, подушки с накинутыми на них треугольниками крючком вязаного кружева. Напротив него стоит желтоватый, похожий на выставленный в анатомическом театре человеческий скелет, и в падающем из окна луче луны черные глазницы кажутся поблескивающими зеленовато-серыми глазами. Луна освещает всю комнату - и нет больше скелета, есть только Балу, в песцовом полушубке на голых плечах. Полы полушубка расходятся, и Рене видит ямочку под шариками ключиц и твердую линию между ребрами. Балу подходит ближе и накрывает полушубком Рене. Так близко, так пахнет лавандой и поздним летом, скользят по ногам Рене песцовые шерстинки, прохладные серебристые волоски по курчавящимся черным, а под полушубком кожей по коже, бедрами по животу. Дыхание в дыхание и глаз не поднять. Как же все-таки пахнет лавандой. Рене просыпается.