Записки

Ему было страшно, поистине страшно. Он держался за полы своей ночной футболки, скосив взгляд перепуганных глаз на дверь. Дверь, а по другую от неё сторону — окно. Выхода нет. Вот уже раздаются шаги за ней и... — Торао, ты в порядке? — удивительно тихий для такого человека, как Луффи, голос проскользнул через узкую щёлку. Голос, заставивший все внутренности сковаться во льду. — Я войду? Луффи не нужен был ответ как таковой: он закрыл дверь, и через некоторое время вернулся, преподнося стакан воды. К этому времени Трафальгар сумел собрать себя хотя бы частично, усевшись на койку, закрывая ладонями вспухшее и покрасневшее от слёз лицо. Взял стакан — влажный и прохладный, взятый из бочки простым нырянием руки — с тихими, обрывистыми словами благодарности. Холодная вода шла плохо, ком в горле не давал сделать большой глоток, приходилось пить потихоньку и маленькими. В какой-то степени это расслабило мышцы шеи, и мужчина сумел опустить плечи. Точно, они были не на корабле. Это не морское путешествие, и то, что под ним — не койка. Кровать. Луффи в своей заляпанной домашней одежде, пропахшей пиццей и потом. Он тёплый и мягкий, когда Ло до чёртиков холодно и страшно. И именно поэтому он отодвинется чуть подальше, не позволяя себе прогреться у чужого сердца. Ему приснились Ван-Пис и пираты, морской дозор и сгоревший Флеванс. Этого просто напросто не было, и сковавший грудную клетку ужас обязан был отпустить на этой мысли, но этого не происходило. Он устало потёр переносицу, ощущая, как каждая мышца тела испускала дух, одновременно с затухающей болью в груди, переполненный слабостью и горем, не способный больше злиться и обижаться. Отпустить себя на мгновение, до темноты в глазах и страдальческого выражения лица. Всё бессмысленно, никому не нужно и бесполезно. Но он не мог прекратить. Не мог перестать. И Луффи под боком прямое тому доказательство — не мог отказать. Слабый и никчёмный. Дрожащая рука перекрыла поле зрения, слишком испуганный, чтобы дальше смотреть. Он хотел, чтобы всё закончилось сейчас, на этом моменте, на раз и навсегда: в темноте, под вой улицы, так, чтобы он не видел этих страшных лиц и чужого ножа, не видел и оставался в неведении, отчего же умрёт. Без возможности спастись, без надежды на выживание. Ослабленное хныканье раздалось из глубин груди, выбивая последний дух, всклачивая глотку в мясо и переломанные хрящи. Вторая рука опустилась на рот, пытаясь заглушить икоту, убрать её — он не мог перестать, он не был в контроле. Хотелось метаться по комнате, выйти из помещения, на улицу и побежать сломя голову, так, чтобы рыдать в голос и кричать. Всё равно всем наплевать, никто не спросит, в чём дело и не предложит тёплую ладонь. Одна такая опустилась поверх его, убирая руку с глаз. Это Луффи. Ослепительный и от него веет волнами тепло, как от солнца, как от звезды, как от центра галактики. В его глазах купается весь млечный путь — наверняка лишь отражение из окна, но Ло не мог отвести взгляда, утопая в бесконечной нежности этих чёрных омутов. Страшно. Пальцы на ногах поджимаются, но бежать некуда и совсем, в глубине души, не хочется. Его ладони оказались в хватки других, и трение кожи о кожу заставляло спину ломаться от дрожи. Страшно. Так слепо страшно. — Торао, — почти беззвучно, движением губ. В темноте, в комнате, в их квартире. Ло спал после работы, а Луффи, боясь разбудить, вероятно остался в зале, на диване, так и не засыпая. Сейчас, если прислушаться сквозь рокот крови в ушах, он действительно в далеко слышал, как играет телевизор. — Торао, я здесь. Я рядом. Я помогу. Это заставило все мыслительные процессы замереть, встать на месте. Вскинуть, оказавшуюся опущенной, голову и уставиться на него, на Луффи. Эти слова пугают. Эти действия и прикосновения вызывают лишь боль и холод. Трафальгар чувствует себя чёрной дырой. Он так не хочет, так боится. Ему никогда не станет сытно, и всепоглощающая пустота в груди тому лишь подтверждение. Так страшно, если это окажется ложью. Так страшно сомневаться, так страшно обидеть, так страшно напугать. Страшно ошибиться и сделать ошибку. Нельзя расслабляться и распускаться, потом невозможно собраться. И в то же время, посеянное семя надежды, эта кроха тепла, начинающая вибрировать каждый раз, когда уголки чужих глаз сужаются, когда возникает образ этих зубов в широкой улыбке, когда искривляется шрам, когда сверкает радость и удовольствие на дне зрачков, они вызывают полный сырбор у него на душе, разорванной в клочья. Это не он разбил сердце, оно до него было разбито. Он слишком поздно это осознал. Он так хотел пригреться, и чтобы чужие любовь и ласка не иссякли. Не пропали из его жизни. Но ничто не вечно. И Ло отнимает руки, придвигается к стене, прижимаясь лопатками. Бежать некуда, он загнан в угол своих чувств и опасений. Ему не помогут, никогда не помогали. И рядом никого никогда не было. И он не мог отказаться от этого мышления, не получалось, и это так больно. Ведь это тоже ошибка. Снова. — Оставь меня одного, — голос охрип, почти нем. Ло смотрит холодно, но при этом же прожигает взглядом. Глаза полные ярости, готовые напасть и сломать. Недоверчивые, обиженные и обманутые. Ло так не хочет оставаться снова в одиночестве. Там холодно и страшно. Но и с другими нет тепла и безопасности. Только больше страха: страха навредить, покалечить, довериться. Только больше боли, печали и сожалений. И на душе горчит, словно перец, имбирь и горчица, смешанные в единый коктейль, охлаждённые до состояния ледышки. И пахнет болезнью. — Уйди, — но он не может иначе, он молит других остаться подле себя, пытается угодить, пытается защитить и держится на расстоянии, пытаясь не болтнуть лишнего. — Мне ты не нужен. Рот стягивает от кислоты лжи. Больше в попытке убедить себя в правдивости этих слов, нежели чем солгать другому. Он не видит горечи в бескрайних галактиках, не видит убывающего тепла, не видит, как слабеет чужая надежда. Видит, но не хочет в себе этого признавать. Он делает больно, опять. Он приносит лишь беды, и внутри также беда. И чужая боль, вызванная им, подрывает в душе всё до кончиков пальцев. Другому жалко, другому тяжко и без него. — Торао, что я могу для тебя сделать? Добить, убить, сказать единственную правду, развернуться и покинуть комнату. Обнять и перелопатить испорченное содержимое старого чана. Ло лишь прикрывает веки и мотает головой, прикусывая губу, пытаясь задавить всё то, что встаёт в груди. — Мне ничего не нужно. Он справится и самостоятельно, как раньше и был. Как пруд, который не тревожил ни ветер, ни рыба, ни люди. Заросший травой и рогозом, покрытый мхом. В полной слаженности, обречённый пересохнуть в следующие лет двадцать, сначала в болото, а после и в поле. Но он так хочет, чтобы Луффи остался и разгонял воду. Он так хочет, чтобы такой человек, как Луффи — идеал, вселенная, красивая и переливающаяся, бесконечно глубокая, бесконечно великолепная, полная звёзд, надежд, мечтаний, пути и дорог, свершений и знаний, полная жизни и историй — не тратил на него столько времени. У него свой путь, и Трафальгара в нём быть не должно. Он бы стал прекрасным партнёром кому-нибудь более многообещающему, и вовсе, и скорее всего, лучше бы шёл в одного, но с друзьями, родными и близкими. Сам по себе был бы даже лучше. Луффи никто не был нужен так, чтобы задыхаться словно под водой, он и самостоятельно был абсолютно автономным. Не пересох, а сделал бы большее. Достиг бы успехов. Помог кому-нибудь другому. Он как свет, дарующий растениям сахар, дарующий всему живому энергию, помогающий и спасающий, но притягивающий к себе полуслепых мотыльков. Трафальгар знал, что он — неминуемая гибель. Но оттого она и неминуемая. И всё также страшно. — Тебе холодно, давай я укрою тебя одеялом. И так сложно сказать нет. Ло так полон противоречий. Ему так хочется, но нельзя. Запрещать себе — единственный метод контроля, который работал. Нельзя подпускать к себе близко. Нельзя привязываться самому. Нельзя делится личным и вызывать эмпатию. Это вредно. Ведь ему так больно и горько, другим тоже будет больно и горько, а ему так не хочется, чтобы кто-либо испытывал нечто подобное. Накинутое на плечи одеяло добавило веса, придавило к постели. Это расслабляет в какой-то мере. Не позволило бы мигом подпрыгнуть и убежать в случае чего, как заброшенная сеть. Не скрыться, не спастись. Луффи взял его за руку вновь, стиснул сухие шероховатые пальцы своими мягкими, но грубыми от потёртостей. И Ло в моменте почувствовал себя счастливым и почти здоровым. И было так тяжело оттолкнуть. Слишком прекрасен. Слишком хорош, чтобы оказаться правдой. Он сжал в ответ, чувствуя, как в груди образуется дыра, как напрягается струною всё тело, в страхе, что руку отнимут — это всё равно случится — но до того момента столь запретное удовольствие и радость, играющие внутри вызывают улыбку. Если сравнивать, всё же он был чаще счастлив. Ведь такие ночи не постоянны, но столь невыносимы. И Луффи не всегда рядом, чтобы помочь. Он кладёт налитую свинцом голову на плечо Шляпника. Вдыхает запах дома, позволяет себе подтереться, сделать передышку в жизни полной кошмаров. Его любовь тоже сущий кошмар, но так тяжело отказаться. — Лучше? — Спасибо, — шепчет Ло, обещая себе, что обязательно прекратить их общие муки в один момент, что сделает жизнь второго лучше, что встанет перед ним на четвереньки и станет ещё одной лесенкой на пути, который тот должен исполнить. — Сокровище.