Потерянные дети не взрослеют

На мой день рождения — в августовской духоте, — я шагаю за Хенджином по длинной улице. Он ведет вперед, крепко ухватив мою руку, прямо до яркой вывески. В подвале работает его знакомый, по шею украшенный татуировками. Он поднимает глаза от компьютера и встречает нас широкой улыбкой, представляясь Чаном. Хенджин объявляет, что непременно будет прокалывать здесь бровь, а сегодня в распоряжении мастера уши — причем, мои. И я задаю типичнейший из вопросов, который только может прозвучать в подобном месте: — Это не больно? Чан натягивает латексные перчатки и отвечает сразу же: — Нет, больно я делаю в свободное от работы время и только по согласию. Мое лицо, кажется, съеживается внутрь и очень красноречиво отражает что-то среднее между стыдом и отвращением. Одно дело — ляпнуть, не подумав, но совсем другое, когда ты заранее подготовился опозориться. — Чан реально думает, что сыпать пошлятиной — значит быть крутым. — Хенджин косится тоже без особого восторга. Но в кресло я все равно залезаю и не знаю, куда девать руки и что вообще делать. Мочки моих ушей промачивают спиртом и отмечают точками, пока я нахожу занятие в изучении огромного плаката с кенгуру на противоположной стене. Хенджин подбадривающе порхает рядом, и замолкает, рассматривая ряды сережек в мягком поддоне. Мастер берется за пистолет, и медицинская сталь с громким щелчком всаживается по разметке. Гораздо быстрее, чем я думал, и правда не больно. Поблескивающие гвоздики в ушах — нововведение мелкое, но приятное. — Эти на пару недель, пока проколы не заживут. Потом можно менять. Чан дает наставления и профессионально читает лекцию по уходу. Хенджин же по итогу выбирает самые простые металлические колечки. Их и бутылку антисептика в подарок всучивают мне на прощание. Мы таскаемся по магазинам в торговом центре, в глазах рябит от буйства красок. Хенджин мерит с десяток свитеров — и все сидят, как влитые, так что где-то на третьем я прекращаю попытки оценить и любуюсь шоу. Он нацепляет мне на макушку розовую кепку и говорит, что это прямо мое, хотя ничего подобного я в жизни не носил. В зоомагазине мы подолгу разглядываем пока еще ничьих питомцев. Они в основном спят на лежанках, умилительно зевая, и просыпаются, чтобы поесть или размять лапы. Продавец разрешает покормить кого-нибудь на выбор — Хенджин любит собак, а на кошек у меня аллергия, поэтому нам доверяют щенка. Потом мы фотографируемся в кабинке: одной из тех, где можно надеть смешные очки и шляпы и мгновенно получить результат. Я сразу тянусь к пушистым кроличьим ушам, а Хенджин коронует себя венком из искусственных розочек. На четырех квадратиках фото — мое по-дурацки счастливое лицо рядом с причиной, которая, в свою очередь, выглядит принцем из сказки. Мы заглядываем в любимую пекарню, чтобы накупить паровых булочек с заварным кремом. Владелица — добродушная старушка с золотыми руками — уже встречает нас, как родных. Поскольку Хенджин каждому встречному готов вещать, что сегодня праздник, мы получаем две булочки дополнительно. Их мы едим, улегшись на покрывале у берега реки. Хенджин воодушевленно болтает ногами и рассказывает: — Меня в прошлый раз похвалил врач, потому что я уже месяц ничего не крал. Я собираюсь присоединиться к мнению специалиста, но тут он строит коварное лицо и добавляет: — Он просто не в курсе, что я уже стащил очень крупный трофей! Я готов молиться, лишь бы это не было произнесено вслух. — Твое сердечко. И заливается искренним хохотом, как будто выдал лучший в мире каламбур. Никогда бы не подумал, что подобное покажется мне милым. — Разве тебя не интересуют только бесполезные вещи? — я резонно замечаю. — Ага. Оно тебе не нужно, а мне, как оказалось, очень даже. Я не собираюсь его выбрасывать и уже надежно спрятал. Буду заботиться лучше тебя. Он прикрывает глаза и расплывается в довольной улыбке. Я сцеловываю ее и прихожу к выводу, что о таком дне рождения только мечтать. Вечером я убеждаюсь в этом наверняка. Мы возвращаемся домой, и пакеты с накупленным занимают кресло. Прошу их разобрать, вспоминая, осталось ли что-нибудь съедобное в холодильнике. — За отсос любой вопрос. — бросает Хенджин на пути к покупкам, и, видимо, что-то в моем лице заставляет его пожалеть о своей беспечности. Я любезно перекладываю пакеты в сторону, чтобы было, куда присесть. — Эй, это же шутка. Ты с каких пор такой серьезный? Жаль, что я уже опустился на колени. И очень, очень подло гляжу снизу вверх. — На счет тебя, вроде как, всегда. Кажется, впервые в жизни я вижу его таким растерянным. Как будто потерял кошелек и опомнился слишком поздно. — Так ты хочешь? Я провожу ладонью по бедру и клоню голову вбок в ожидании вердикта. Он не отрывает взгляда и, перелопатив все за и против, смаргивает нетипичную для него неуверенность и медленно кивает. — Давай. Только по любви, а не из-за пакетов. Разъезжается язычок на молнии, точно так же, как и колени перед моим лицом, когда шелухи одежды не остаётся. Я сжимаю его ягодицы и двигаюсь ближе, отмечаю губами ласковый путь по внутренней стороне бедер. Он только запрокидывает голову в попытке расслабиться, но пальцы впиваются в подлокотник до белых костяшек. Я вылизываю его нежно и неторопливо, язык скользит по крайней плоти, измалевывает все смазкой и слюной. В рот я беру под вымученные звуки, наверное, самые прекрасные в моей жизни. Он шумный, и мне это нравится. Он невыносимо мокрый, и меня это сводит с ума. Я упорно игнорирую нарастающую тесноту в штанах, а он толкается вперёд, не щадя мою несчастную неподготовленную глотку. В ушах звенит. Подрагивающие ноги извиняются на моих плечах. Я устраиваюсь удобнее, выравнивая ритм. Удерживаю его за поясницу, чтобы не двигался так резко, помогаю себе свободной рукой. Втягиваю щеки так, что скулы болезненно сводит от напряжения. Мне импонируют судорожные вздохи. Тягучие полустоны сладко поглаживают меня по затылку. Когда кажется, что горло уже смирилось и способно вместить больше, он внезапно отрывает меня и тянет за ворот. Я приподнимаюсь, а он стекает вниз и оплетается вокруг всеми конечностями. Обтирается через одежду, искусанные губы талдычат про кровать. Прилившая кровь окрашивает его щеки. Это выражение лица — просто убийственное. Я подхватываю бесноватое тело. На пути к горизонтальной поверхности его зубы выгрызают мне комплименты на шее. Он избавляется от моей футболки, перепрыгивает через джинсы с бельем и не собирается слезать. Плотная ткань сковывает движения, и я ерзаю, пытаясь скинуть все до конца, но натыкаюсь стояком на его руки. Неудобство уже не такое существенное, когда он сжимает пальцы и проводит вдоль, а потом вверх — и снова. Неудобство испаряется, когда он дергается навстречу и трется членом о мой. С многозадачностью у меня некоторые проблемы, поэтому мозг отказывается анализировать. Место занимают ощущения, смешанные в единое целое бешеным водоворотом. Круг — все топится в текучем наслаждении. Круг — стон жжет губы сквозь поцелуй. Круг — комната бьется на слоги. Круг — моя грудная клетка вспорота с изяществом хирурга. Еще круг. Еще. Пять тысяч пятьсот шесть градусов по Цельсию. Он выжимает из меня оргазм и способность осознавать себя. Пространство под веками — белое, как его кожа, как вспышка люминесцентной лампы, как бессилие и опустошение. Как славно, что бог мертв. Я чувствую себя таким хорошим. На влажных простынях мы переплетаем тела в дышащий клубок. Запястье Хенджина до сих пор отдает смесью духов, которые он опробовал, перебрав почти все флаконы в парфюмерном. У меня в голове суп из мыслей, и ни одной целомудренной среди них нет. Хенджин накидывает одеяло сверху и сверкает глазами. — Это была моя самая удачная шутка. На меня шипит сковородка с завтраком, когда он заходит на кухню, окрыленный новой идеей. — Как ты смотришь на то, чтобы превратить свой травматический опыт в искусство? — Ты о чем? — я переспрашиваю, сосредоточенный на подозрительно быстро подгорающем омлете. — То, что ты рассказал про секту. Что, если нарисовать несколько работ по твоим воспоминаниям и попробовать пробить потолок невезения. Есть бесплатные выставки, можно и в интернет. Хенджин в успешности этого мероприятия нисколько не сомневается, в отличие от меня. — Кому это будет интересно, столько времени прошло. — Это не важно, людей всегда волнуют трагедии. То, что вызывает сильные чувства, привлекает внимание. Это будет отличным социальным высказыванием. Я со вздохом накрываю сковородку крышкой. — В тебе вообще есть что-нибудь обычное? — Конечно. Я не люблю баклажаны. — он упирает руки в боки и терроризирует взглядом завтрак вместе со мной. Хоть баклажанов не планировалось, мы все равно заказываем доставку, потому что я перепутал соевый соус с карамельным сиропом. После моих кулинарных изысканий приходится проветривать кухню. Зато мы спокойно обсуждаем план — от меня нужны только детали и одобрение, так что я соглашаюсь с условием того, что Хенджин не сильно расстроится в случае провала. Мои мысли блуждают где-то в отрыве от колонки с текстом, которую я должен вычистить от ошибок. Сегодняшние заголовки вещают про открытия в области модификации овощей и массовые отказы от электронных сигарет. Они пытаются обратить на себя внимание, но я только перебираю в голове, что из прошлого могу упаковать для Хенджина. Небрежность дает свои гнусные плоды, и куратор сообщает о них сразу же. Он отправляет меня на склад таким тоном, как будто мне пять, я провинился и должен стоять коленями на горохе. Он не в курсе, что разобраться с поставкой — это совсем не наказание, а удачно подвернувшаяся возможность подумать о своем. Очередной сеанс с психологом огорошивает неприятной новостью. Она валится мне за шиворот липкой червивой слизью, и футболка неприятно приклеивается к спине. Врач считает, что мне не стоит привязываться. Что то, что я считаю чувством, на самом деле — зависимость в красивой маске. Что Хенджин и я, оба, заблудились на окраине нормальной социализации и променяли свои мании друг на друга. Фальшивое беспокойство говорит: — Он не рассказывал, как оказался в приюте? Обложенные кругом подушки сминаются под моими пальцами. — Социальные работники забрали его из дома, потому что его отец отправился лечить алкоголизм. В вашу церковь. Я высматриваю на потолке воспоминания об имени ублюдка в некрологе. Нужно будет перепроверить. Острое лезвие говорит: — Есть ли между этим и вашей встречей связь? Можно ли из этого построить что-то здоровое? Как ты думаешь? Провожая последние летние дни, я иду по сухому асфальту и думаю только, что некоторым специалистам по ошибке выдают лицензии. Навешанный ярлык не доказывает обреченность отношений. То, что написано в наших папках — это лишь часть личности. Может, неправильная, навязанная, временами кровоточащая, но только часть. Хенджин меня таким образом не судит, и я тоже не стану. Поэтому я возвращаюсь домой с букетом. Цветы за стеклом магазина определенно смотрят прямо на меня, зазывно утопая белыми соцветиями в зелени. Лилии — девять нежных полураспустившихся бутонов в контрастной черной упаковке. Я подумал, что если цветы напоминают тебе о человеке, то имеет смысл их подарить. Хенджин, занятый ворохом набросков, слегка теряется, когда я вкладываю букет ему в руки. — Это в честь чего? — он удивленно тянется носом к запаху и пачкается желтой пыльцой. — Это я за тобой ухаживаю. — честно отвечаю, складывая руки на груди. — Ой, дурак. Он закатывает глаза, но кончики ушей розовеют. Мне нравится, когда он так смущается, что хочется схватить в охапку и мучить поцелуями. В коммуне цветы никогда не лежали на могилах. Они росли в садах под чутким надзором, чтобы однажды быть подаренными тому, кого любишь. И это — единственное правило, с которым я согласен до сих пор. Он — книга только из типографии. Пестрая махровая обложка и белоснежно-бумажная кожа под ней. Глаза — две полузакрытые отпечатанные буквы. По голому развороту позвоночника стекает пот. Он гнется с протяжным стоном, множит звук влажным эхом в моей голове. Он хочет дотянуться до каждой грани удовольствия и выйти за возможные пределы. Он хочет, чтобы с него содрали кожу и приласкали. Я хочу, чтобы это было громко. Я хочу, чтобы он вымазал своими красками белизну моих костей. Чтобы рассеялся звездной пылью в моих легких. Он утыкается лицом в сложенные перед собой руки и загнанно скулит. Напряженные мышцы торса усеяны красными отпечатками моих пальцев. Одно его скомканное «быстрее» — и голову обдает кипятком, хуже, чем из адского котла. Подушка измазывается под его бедрами. Острота лопаток режет мне ладони. Кожа стирается о кожу — и кроме его исступленного вскрика на финише все поглощает черный абсолют. Дыхание сбито и мокрые волосы свисают сосульками. Я приглаживаю их назад, прощупываю его пульс губами и зализываю бушующий сердечный ритм. Я украшаю ключицы и угловатые плечи ожерельями из поцелуев, покрываю каждый свободный участок тела. Это — моя безопасность. Моя стабильность и мой настоящий дом. Он с нежностью проводит пальцами по шраму на подбородке и говорит, что он красивый. Если так ощущается зависимость, то я с радостью приму смерть от этих рук. В мире, который считает это неправильным, я не собираюсь выздоравливать. Прочно выученный принцип — доверяй своим чувствам, — подводил меня гораздо реже, чем этот самый мир. Хенджин часами рисует как одержимый. Я наблюдаю за всеми этапами: рождение идеи на эскизе, рост до нужной формы на бумаге, расцвет — день за днем. На контрасте с ровной акриловой базой и глянцевыми контурами, масло ложится неравномерно. С каждым слоем предметы обрастают ребристой фактурой, очерчиваются рельефом. Для защиты — лаковое покрытие, и хрупкая основа укладывается в картонную подложку паспарту. — Я записывал заметки с твоих слов, они нужны в качестве краткого описания. — объясняет Хенджин, упорядочивая работы на полу, — Завтра отнесу их в мастерскую, оформим черным пластиком. В результате нет привычной для него фантасмагории и буйства, напротив, изображения кажутся минималистичными. Яркими и четкими, объемными, с разнообразием гармоничных цветов. Но подвох, конечно, кроется в мелочах. Сюжет выглядит естественно до тех пор, пока не начинаешь вглядываться. Пришитые маски-улыбки добрых прихожан. Облака в немом крике над безмятежным полем с могилами. Испещренные цензурой страницы библейских текстов. Затертые кровавые следы на подоле мантии лидера. Тысячи глазных яблок среди листьев на деревьях. Играющие в мяч дети, абсолютно одинаковые, вплоть до причесок и лиц. И подобная россыпь деталей среди мнимой нормальности как нельзя лучше доносит суть. В день икс я отпрашиваюсь с работы после обеда — раньше никак. Картины мы отвезли заранее, и Хенджину оставалось оформить арендованное место. Поэтому сейчас, по сути, я спешу на все готовое, нетерпеливо повиснув на поручне автобуса. Вне зависимости от итогов выставки, в холодильнике нас уже ждет клубничный торт, поэтому праздник так или иначе состоится. В галерее царит оживление: десятки голосов сливаются в фоновый шум, люди снуют туда-сюда группами. Их глаза мечутся от полотен к пояснительным запискам в маленьких прямоугольниках. Я продираюсь наперекор общей суматохе, прямо к месту с сектантской живописью. Хенджин хорошо постарался: занял удачное место в соседнем зале, развесил картины идеальной вереницей и подсветил с нужных ракурсов. Черная макушка хозяина торжества обнаруживается неподалеку. Сложно не заметить, как хорошо он вписывается в эти музейные интерьеры. Веки подведены темно-красной дымкой, пара косичек мелькает в волосах металлическими бусинами. Бордовая рубашка струится по плечам и обволакивает запястья рюшами. Брюки с высокой талией вытачивают изящные бедра. И кожаный пояс — чтобы сразить наверняка. Понятия не имею, когда Хенджин успел все закончить и еще прихорошиться. Впрочем, выглядеть так, как будто на чердаке картина стареет вместо него — это его рутина. Но чем ближе я подхожу, тем сильнее ощущаю нависающий дамоклов меч. Приподнятое настроение улетучивается. Рядом с Хенджином стоит незнакомец, о чем-то горячо вещает, активно жестикулируя. Я не знаю его, но белая льняная накидка навевает тревожные мысли. Когда я подхожу ближе, Хенджин делает шаг в мою сторону, не отводя настороженного взгляда от собеседника, и говорит: — Этот господин безнадежно пытается изобразить добрые намерения. Он меня уже утомил. Лицо человека измято старостью и невзгодами. Я смотрю в пустые рыбьи глаза — точно такие же, какие встречали меня в отражении зеркала раньше. Наивный взгляд одурманенного болванчика. Прошлое, кажется, никак не унимается. Я настойчиво предлагаю поговорить вне этого шумного места и тащу незнакомца за собой. Он упирается, но скорее пол станет потолком, чем я позволю ему стоять рядом с Хенджином. Когда мы покидаем пределы здания, в нос бьет сырой осенний воздух, и я наконец обращаю внимание на то, что он тараторит. Внезапно оказывается, что дела, вообще-то, хуже некуда. — Ты оглох?! Он мой сын, я имею право… — мужчина раздраженно старается меня отпихнуть, но я не двигаюсь с места. Теперь — тем более. Что-то озлобленно грызет мои внутренности. Чавкает самообладанием и с хрустом дерет здравый смысл. — Это ошибка. У вас больше нет сына. Голова идет кругом, в подкорку набиваются толстые иголки, как и всегда, когда пытаешься удержать ненависть в узде. Он не заслуживает называться его отцом. После всего, с чем Хенджину пришлось столкнуться по его вине, он не может считаться родителем, даже человеком — с большой натяжкой. Но я держу в уме, кто передо мной: в первую очередь, сектант. Лживый язык общины я все еще хорошо помню. — Когда вы становитесь частью Нового начала, вы обретаете настоящую семью. Никого кроме у вас нет и быть не может. Мой голос звучит, как надтреснутая пластинка: слова вытекают отравленной нефтью. Болванчик меняется в лице. — Откуда ты… — Вы недостаточно прилежно усвоили наставления Отца, если забыли об этом. Его глаза озаряются союзническим пониманием. — Но церкви больше нет. Я прочитал о выставке и подумал, что найду здесь наших братьев и сестер. Он упивается надеждой о втором пришествии. О поиске ответов и ключа к счастью. Что-то внутри меня голодно клацает зубами. Оно напоминает, что после кончины лидера каждый из нас должен последовать за ним. Это то, что выбрал бы любой добропорядочный фанатик. Оно хочет пропеть: «просто убей себя, я не понимаю, почему ты до сих пор этого не сделал». Потому что никто не будет плакать по пустой оболочке в виде человека. Потому что не может быть нового Нового начала — и твой сын воссоздал это на бумаге крайне доходчиво. Меня уже тошнит от злости. — Федеральная программа поддержки выживших. В их центрах работают прекрасные люди, готовые выслушать и помочь. Покайтесь, излейте сердце ваше, и будете исцелены. Я смотрю на него, не мигая. Я смотрю так, как будто мне нужно верить. — Мне помогли обрести иной путь, в котором нуждается каждый из нас. Значит, и у вас получится. Отписав самый дальний отсюда адрес клиники, я убеждаюсь, что мужчине хватит денег на проезд. Я провожаю его вновь одухотворенный затылок взглядом и остужаю щеки холодным воздухом. Я все сделал правильно. Достаточно с меня ответственности за чужие действия. Мне глубоко плевать, каким образом будет проходить лечение, насколько успешной будет его папка, и сможет ли он принять реальность. Важно то, что его зарегистрируют в базе выживших. Он получит свой паспорт, восстановленные права и, учитывая эпизоды насилия, запрет на приближение до конца жизни. Это единственное, чего я хочу. Когда сердце прекращает метаться, как бешеное, я возвращаюсь к Хенджину. Заключив его в объятия, провожу рукой по звенящим косичкам в волосах и окончательно прихожу в себя. Он наклоняется, заглядывая в мои глаза в поиске ответов. — Неловкое знакомство с родителями, да? — Понятия не имею, о чем ты. Я ему так понравился, что сразу же получил благословление на свадьбу. Выставка, тем не менее, проходит замечательно. Хенджин загадочно вышагивает среди посетителей, отвечает на вопросы и с нескрываемым удовольствием объясняет концепт. Я сижу у масляной белой комнаты и думаю, что ему идет эта роль, и комплименты окружающих вряд ли смогут охватить, насколько. К концу мероприятия на горизонте появляется полулысый ценитель искусства в галстуке-бабочке и, судя по звездам в глазах Хенджина, предлагает что-то стоящее. Потом я узнаю, что он расхвалил экспозицию и попросил прислать другие работы. — Обычно мой стиль называют чрезмерно претенциозным, поэтому я сразу его предупредил. Но он сказал, что это даже лучше. Так что у меня есть надежда, но маленькая. Он зажигает свечку с запахом ландышей, которую отрыл в сувенирной лавке, и растягивается на кровати во весь рост. Уязвленно замечает, что стоило ему упростить подачу — так все сразу признали талант гения. Но цель, тем не менее, достигнута, поэтому эта обида ненастоящая, а так, для галочки. Я с короткой усмешкой тянусь к кожаному поясу и стаскиваю его, проводя ладонью по бедру, обтянутому брюками. Он тут же хитро улыбается, двигаясь навстречу. — Нравится? У тебя на лице это было написано. Мне кажется, ты своим взглядом распугал добрую половину посетителей. — Ну-ну. Они там все были так очарованы, что повыпрыгивали бы из трусов, если бы ты попросил. На самом деле, я бы выпрыгнул первый. Но это не озвучивается, потому что Хенджин утягивает меня в поцелуй, а я все еще не научился выполнять несколько дел сразу. Свой законный выходной я трачу на то, чтобы по пунктам расписать, в чем не прав пользователь интернета, недостаточно расхваливший сопрано Арианы Гранде. Я в этом уже считаю себя экспертом, а значит, обязан оскорбиться и доказать свою правоту. Главный принцип в таких спорах — не начинать материть оппонента первым, иначе ты проиграл. В дверном замке поворачивается ключ, и я слышу, как Хенджин зовет из прихожей подозрительным тоном. Свой список я пока откладываю и выхожу в коридор: он что-то прячет, стоя спиной, и просит закрыть глаза. Я так и делаю. Пальцы, холодные с улицы, тянут мою руку вперёд, к махровой ткани, сталкивают с чем-то теплым и пушистым. Меня коротко облизывают, и я распахиваю глаза. Крошечная собака. Как игрушечная. Черно-белая лупоглазая морда завернута в несколько слоев свитера. Мокрый нос дрожит и принюхивается, бархатные уши навострены. Из-под одежды показываются маленькие лапы в носочках, щенок тявкает. Его светлые брови будто нахмурены, и я замечаю это со смехом: — Вылитый ты, когда ешь. Хенджин в долгу, конечно, не остается. — Нет, он больше похож на тебя. Посмотри, какие короткие лапы. Он заказывает лежанки, игрушки и специальный корм, крайне серьезно изучая страницы с товарами. Я не могу нарадоваться милой морде и только киваю, когда он показывает очередную пищащую косточку. Нового крошечного члена семьи решено назвать Кками — в честь собаки, которая была у Хенджина в детстве. Щенок, еще не привыкший к дому, засыпает на моих коленях мохнатым живым комочком. Потом он будет носиться здесь, как угорелый, а пока восстанавливает силы. Я еле сдерживаюсь, чтобы не укусить Хенджина за плечо от умиления. Это все ощущается странно: как будто появилось что-то настолько общее, что подтверждает правильность всего, что было и будет. Что мы — действительно неплохо справляемся вдвоем, и можем заботиться и о себе, и о пушистом чуде. Мысли крошатся, ужимаются, втискивая свои бока в узкие речевые границы. Слова отесывают мысли кусками, оставляют от них только ошметки. Они кажутся пресными и недостаточными. Истинный смысл гнездится в груди, прижавшись к теплой пульсирующей артерии. Если его прихотью будет разрушить мир ради веселья, я буду счастлив возвести трон на обуглившихся останках. Потому что этот мир не смог дать мне и доли того, чем окружил он с легкой руки. Другие люди, сколь значимыми не казались, не вызывали желания свернуть горы ради одной-единственной улыбки. Безоговорочное доверие и принятие — для меня это только один человек. Может, мне просто повезло, а может, я когда-то сам сделал этот выбор. Это не имеет значения. Нашей первой встречи никогда не было, потому что до него нет воспоминаний. До него нет звука и цветов, нет смыслов, слов, и нет меня. Он вторгся в мое существование и превратил его в жизнь, а это — совсем разные вещи. Я думаю, что никогда не найду ответа на вопрос, кто он такой. Но вот кто он лично для меня — уже давно понял. Я больше не верю ни в бога, ни в судьбу. Я вовсе не фаталист и верю в то, что реально. В заботливый взгляд, что приободрит после тяжелого дня. В объятия, от тепла которых тают вечные ледники. В общие мечты, что воплощаются в реальность — рано или поздно. В искренний смех, осколки солнца в зрачках, в аромат лилий и витражи на стеклах. Я верю, что каждая сингулярность оканчивается Большим взрывом, рождая вселенную, где каждый потерянный ребенок отыщет свое. Как он. И как я.