«Хочешь поспорить?»

После случая с шадар-каем Астарион основательно прикусил язык. Все его плутовские замашки и ловкие подначивания разбивались о куда более искусные стратегии и тактические навыки Тав. Поэтому он предпочел ненадолго вычеркнуть слово «спор» из своего лексикона, чтобы вновь не обнаружить себя полуобнаженным посреди объятых тенью земель. Сперва он даже обиделся на Тав за то, что она поставила его в столь уязвимое положение: вечером, расхаживая по той же комнате «Последнего света», он злобно шипел на нее, грозя всеми возможными карами богов, ведь кто угодно мог напасть на них из темноты, а своим глупым (сумасбродным!) спором она вынудила его остаться без брони. Но уже через несколько дней ему пришлось сменить гнев на милость, когда их квартет, включавший в себя на этот раз Уилла и Гейла, добрался до Лунных башен. Тав рассовывала по рюкзакам купленные зелья, когда к ней и торговке-дроу приблизилась вся мужская часть их компании. Вот тут-то и произошло немыслимое: Арай настойчиво просила вампира ее укусить, сам вампир замер словно статуя от такого предложения, а Уилл и Гейл скрутили Тав, которая брыкалась, кричала и обещала порезать дроу на ремни, сделать из нее прелестные серые ножны для кинжалов, если та хоть пальцем дотронется до Астариона или еще хоть раз назовет его рабом. И от всего этого риторика Астариона – сперва в голове, а затем и в словах – внезапно сменилась. Впервые за два столетия он почувствовал, что кто-то по-настоящему о нем заботится. Да, неидеально, да, с сарказмом, шутками и спорами, но заботится. – Мы можем поговорить? – он перехватил запястье Тав, когда эльфийка медленно лавировала между палатками в их лагере. Она слегка споткнулась, едва не выронив бокал из рук, бросила на Астариона удивленный взгляд, но все же остановилась. – Я… хотел поблагодарить тебя. – Всегда пожалуйста, – незамедлительно ответила она с легким кивком и пародией на книксен. – Хоть и не знаю за что. – За то, что ты сказала, когда я стоял перед этой мерзкой дроу. И сделала. Ну… или попыталась сделать, – спешно добавил он. – И сделала бы, если бы не эти двое, – Тав искоса кинула злобный взгляд на палатки Гейла и Уилла, чьи владельцы тут же поторопились скрыться внутри, чтобы повторно не попасть под горячую руку: по дороге до лагеря она выдала такой поток грязной нецензурной брани, что лицо Гейла по цвету стало неотличимо от кожи Карлах, а Уилл, кажется, пытался сам себя оглушить, лишь бы ничего не слышать. Астарион робко улыбнулся, и это было так неожиданно, несвойственно ему – вечно самодовольному, самовлюбленному, самоуверенному. Неужели его так смутила ее бессмысленная кровожадность в сторону дроу и собственных спутников? – Мне все еще кажется непривычным сам факт того, что я могу выбирать, что мне делать и как. Без чужой указки. – Нууу, – саркастически протянула Тав, – во время боя тебе все же приходится подчиняться. Ну и выполнять мои желания, – на последнем слова она многозначительно улыбнулась и подняла одну бровь, отчего Астарион не смог сдержать ответного смешка. – Но если тебе это тяжело или вызывает неприятные воспоминания, – она внезапно стала до боли серьезной, – мы можем прекратить эти игры. Астарион пребывал в замешательстве. Разговор сворачивал в неожиданное русло. Впрочем, он изначально слабо представлял себе, что хочет ей сказать, как и почему. Он на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями. – Я… я подумаю над этим… – неровный голос показывал смятение, ведь с одной стороны, он уже сам себе запретил спорить с ней, а с другой, победы всегда приносили ему минуты близости с Тав. – Мы можем взять перерыв, – неуверенно продолжила эльфийка, будто ей уже и самой не нравилось, куда зашел этот разговор, – А когда разберешься в себе… ну… в общем… дай мне знать, – губы дрогнули, когда она попыталась улыбнуться. Тав повернулась и быстро зашагала к своей палатке. С этого момента в лагере произошли перемены: с одной стороны, по ночам наконец воцарялась тишина, с другой, днем в воздухе незримо повисало напряжение. – Между ними что-то произошло, – однажды вечером заметила Шэдоухарт, вальяжно покручивая бокал вина в руке. – И вряд ли это было что-то хорошее. Тав сидела возле костра, доедала свой ужин и немигающим взглядом смотрела на оранжевые всполохи пламени. Астарион как обычно расположился возле своей палатки с книгой в руках, делая вид, что ничто происходящее вокруг его не касается. – Может она не к месту вспомнила шадар-кая? – с ухмылкой предположила Карлах, и все остальные зашипели на нее, возмущаясь чрезмерной громкостью, когда в деле были замешаны сплетни. – Или он укусил ее без спроса, – Уилл повел в воздухе рогами, к которым так и не смог привыкнуть за прошедшие недели, и чуть не задел ими Шэдоухарт. – Или выиграл очередной дурацкий спор, и теперь она обиделась, – предположил Гейл, особо выделив слово «дурацкий»: его невероятно раздражало, что эти двое взяли за правило просить именно его стать независимым лицом в спорах, их «судьей». – Или они просто расстались, – отрезала как всегда прямолинейная Лаэзель, и остальные компаньоны ошеломленно уставились на нее. – Цк-ва, не будьте такими слепыми, в конце-то концов. – Вовсе они не расстались. А если и расстались, то сойдутся обратно, вот увидишь. – Шэдоухарт и сама не понимала, почему лезет их защищать. Возможно, это в ней говорило выпитое вино или тоска по исчезнувшим воспоминаниям: вдруг и в ее жизни был человек, к которому она хотела вернуться? Гитьянка высокомерно вскинула голову и наградила жрицу презрительным взглядом. – Ты плохо разбираешься в людях, исстик. – А ты-то с каких пор начала в них хорошо разбираться? – с фирменным осуждением в прищуренных глазах парировала Шэдоухарт. – С тех пор как оказалась в этом вашем Фейруне. Гитьянки быстро ко всему привыкают и быстро всему учатся. – Оооо, опять завела свою шарманку – гитьянки то, гитьянки это, – Шэдоухарт вздернула подбородок к небу и откинулась назад на локти, попутно закатив глаза, – если бы вы так быстро адаптировались, как ты об этом рассказываешь, ты бы уже освоила хоть пару простейших заклинаний. – Мне это ни к чему. – Потому что не получается? – съязвила жрица. – Потому что хорошему воину не нужно полагаться на магию, – злобно прошипела Лаэзель, в ответ на что девушка показательно фыркнула. – Пф, я тебе это припомню, когда в следующий раз тебе понадобится лечение в бою, воительница ты наша, – Шэдоу махом осушила бокал. – Дамы, не ссорьтесь, – Гейл был вынужден вмешаться и повысить голос, что одновременно вывело Тав из оцепенения. Она взглянула на всю компанию, сидевшую по другую сторону костра и замершую в неожиданной тишине, затем неловко улыбнулась, пружинисто поднялась на ноги и ушла к себе. – Она нас слышала? – шепотом проговорила Карлах. – Разве что гнусные домыслы Шэдоухарт, – едко выплюнула гитьянка, и несостоявшаяся Избранная Шар кинула на нее испепеляющий взгляд. – Надеюсь, нет, – сокрушенно ответил Уилл. – И надеюсь они действительно помирятся. – Я в этом сомневаюсь, – неожиданно пробурчал себе под нос Гейл, и все уставились теперь на него с немым вопросом на лице, – Что? Это не то, что вы подумали! – Карлах выразительно ухмыльнулась, но смолчала, – Просто я заметил, что с тех пор, как мы покинули объятые тенью земли, Астарион в каждом бою пускает в ход клыки и напивается крови до отвала. Раньше он так не делал. – Потому что его кормила Тав, – заключил Уилл. – Именно, – кивнул волшебник, – а уж если она отказала ему в самом главном для вампира, пиши пропало. Жрица снова саркастически выдохнула и закатила глаза. – Скажи уж прямо, Гейл, тебе просто хочется, чтобы они разошлись и перестали будить тебя по ночам. Лицо Гейла моментально стало пунцовым, но он быстро взял себя в руки. – Может и так. Но что-то мне подсказывает, что ты тоже была бы такого мнения, если бы Астарион с завидным упорством ставил свою палатку рядом с твоей. Уилл и Карлах не удержались и тихонько захихикали, но Шэдоухарт это, кажется, ничуть не смутило. – Какой ты эгоист, – сказала она и вздернула нос. – А тебя новая вера сделала чересчур романтичной, – парировал волшебник. – Ну хватит вам, – теперь уже Уиллу пришлось разнимать сцепившихся компаньонов. – Давайте хотя бы не переходить на личности. – И давайте надеяться, что их размолвка не станет для нас проблемой, – поддержала жрица. – Расставание, – поправила Лаэзель и тут же получила в ответ острый взгляд. – Согласен, – отозвался Гейл. – Не согласен, – внезапно вклинился в разговор Хальсин, только-только вернувшийся с прогулки по ближайшему к Ривингтону лесу. – О, подкрепление прибыло, – сказал Уилл. – Мы тут обсуждаем, сойдутся Тав и Астарион снова или нет. – Конечно, сойдутся, – без секунды сомнений ответил Хальсин, как будто что-то знал наперед. – Обычные летучие мыши, как известно, не образуют постоянных пар, но есть один вид, который примечателен как раз этой особенностью. Угадайте, что еще у него есть необычного. Пять пар глаз уставились на него, но ни в одной не мелькнуло даже малейшего намека на озарение. – Белый цвет! Они все белые, – с добродушной улыбкой ответил Хальсин сам себе, – так что ставлю на скорейшее воссоединение. Они еще пару минут обменивались короткими репликами, приводили какие-то аргументы, Шэдоухарт и Лаэзель снова сцепились в словесной перепалке, пока наконец все не разбрелись по своим шатрам. Чуткий вампирский слух подвел Астариона этим вечером: за треском поленьев в костре он мог различить только обрывки разговора – «разбираться в людях», «эгоист», «чересчур романтичной», «стать проблемой». А затем Хальсин пробасил что-то про мышей, но это Астариона уже совсем не интересовало, так что он перестал прислушиваться. – Спасибо, – лицо Тав скривилось. Изображать благодарность получалось все хуже и хуже день ото дня, потому что их комнаты в «Эльфийской песне» все больше напоминали лавку старьевщика: как будто все жители Врат Балдура сговорились сбагрить им все завалявшиеся безделушки – бесполезные медальоны, мантии, в которых почти иссякла сила Плетения, тупые кинжалы, и все это в придачу к тем горам ржавого оружия, которое таскали с собой культисты Орин, и которое Тав с завидным упорством продолжала собирать, а затем продавать. И вот теперь платье. Платье! Мантия Матери Волн, как ее назвали жрицы Умберли. Алландра сказала, что она дает владельцу защиту от огня и холода, а еще может исцелить, но для этого нужно стоять на водной поверхности. Да уж, небывалая польза. Тав выложила платье (платье!) из рюкзака и бросила к сундуку с прочими негодными вещами. – Ты хочешь ее продать, моя прелесть? – за спиной раздался певучий голос Астариона, который аккуратным движением поднял мантию с пола и теперь бережно оглаживал голубую чешую. – Да, а что? Она бесполезна, – Тав продолжила рыться в рюкзаке, выуживая из него новые вещи, предназначенные для скорой продажи. – Вовсе нет! – Астарион, падкий на все красивое, прижал мантию к груди. – Ее мог бы надеть Гейл… Тав наконец подняла на него взгляд, и они не сговариваясь рассмеялись, как не смеялись уже давно – громко и раскатисто, без единой доли элегантности в манерах, развязно и некрасиво, как смеются в тавернах подвыпившие купцы и караванщики. – Или ты, – сквозь хихиканье добавила эльфийка. – Или ты, – ответил Астарион, но уже без смеха, с соблазнительными нотками в быстро ставшем низким голосе, отчего Тав закатила глаза. – Что? Она превосходно на тебе бы смотрелась… Все эти радужные переливы чешуи на свету, мелодичный звон цепочек, сияние камней… Чем больше он говорил, тем ярче становилась картинка в его сознании. Бледные бедра, перехваченные тонкими линиями серебристых звеньев, высокие разрезы, доходящие почти до талии, полоска голой кожи на спине, по которой так и хотелось провести кончиками пальцев, пустить волну мурашек… Между ними так давно ничего не было, что фантазия быстро брала верх над реальностью, и в одно мгновение опустилась тяжелым жаром в пах. Астариону пришлось прокашляться, прежде чем вновь заговорить. – В общем, не продавай ее, пожалуйста, – он улыбнулся, и Тав почудилось что-то особенное в этой улыбке. Едва за ним захлопнулась дверь бывших покоев Стелмины, как рука сама потянулась к шнуровке брюк. Бледные бедра, бледные бедра, бледные бедра – в голове были сплошные бледные бедра Тав и то тепло, что таилось меж ними. Тонкие предплечья, туго стянутые лоснящейся тканью, невысокий воротник, мягко переходящий в эполеты на плечах, невероятно глубокое декольте, обрамленное искусным кружевом, дающее лишь намек на плоские мышцы живота Тав… Что с ним происходит? Астарион сам не заметил, как оказался на кровати: еще несколько дней назад здесь нашли тело герцогини, но когда его смущали чьи-то трупы? Брюки давно сброшены, лагерная рубашка с нежным изгибом воланов приподнята, глаза прикрыты, а пальцы проворно скользят к белью, ниже, внутрь, охватывают так быстро ставший твердым член и принимаются поглаживать. Тав. Ее локоны спадают на голубую ткань мантии, она заправляет одну прядь за ухо, и пальцы движутся ниже, по шее, к двум свежим отметинам, бережно огибают их и спускаются дальше, к яремной впадине. Рука на члене сделала короткую паузу, когда большой палец обвел ставшую такой чувствительной головку и собрал быстро выступившую каплю блестящей смазки. Под тканью платья совсем нет белья, и от легкого порыва ветра твердеют и становятся заметными соски. Стоит только протянуть руку, отодвинуть лазурную чешую в сторону, и можно будет прикоснуться к ним, обвести по кругу языком, слегка сжать губами. Ноги сами собой напряглись, движения ладони ускорились. Сейчас ему не было нужно никому ничего доказывать, внезапно он ощутил, что это удовольствие – только его, только для него. Кончик пальца задел натянутую уздечку и вновь поднялся к щели, откуда не переставая вытекала смазка. Воображение продолжало рисовать картины Тав в платье Матери Волн: то как фалды покачиваются на каждом шагу, как он приподнимает их, обнажая стройные ноги, как она подходит, садится к нему на колени, как тогда, в «Последнем свете», опускает руку на его возбужденный член и направляет его в себя. Мышцы живота плотно и тяжело напряглись. Хватка усилилась, темп увеличился, из горла стали рваться наружу те самые, громкие стоны, так что другой рукой пришлось зажать себе рот. Тав. Покачивается на нем, замирает от наслаждения, ее веки широко распахиваются и… Оргазм обрушился на него, как девятый вал, как цунами, как шторм в море. Он захлестнул сознание, вымывая из него все прочие мысли и оставляя только главное – жемчуг волос Тав, взгляд, опасный и непредсказуемый, будто морские глубины, и безграничное, словно сам океан, тепло ее души. Ему ее не хватало, и игры были уже не причем. Утром третьего дня Тав обнаружила платье на стуле возле своей кровати. Кружево было идеально отглажено, металлические детали – отполированы, чешуя искристо переливалась в сливочном утреннем свете. Эльфийка оставила платье нетронутым, с обреченным вздохом потянувшись к своей любимой мантии, которая хоть и прикрывала все тело от шеи и ниже, зато повышала защиту во время концентрации на заклинании. – Тебе пришелся не по душе подарок морских ведьм? – едва Тав вышла из своей комнаты, как за спиной материализовался Астарион, и эльфийка дернулась от неожиданности. – Оно… слишком откровенное, – по утру голова работала еще медленно, а потому язык сам собой выпалил правду. – А разве это так плохо, милая? – он переместился и теперь его вкрадчивый шепот раздался возле другого уха. – Ну, для кого как, – щеки Тав порозовели. – Для всех, кто будет на тебя смотреть, это точно хорошо, – Астарион кружил возле нее, как кот у ног хозяйки. – Но если в городе в нем так некомфортно, надень его хотя бы вечером, когда все спустятся вниз на ужин, – он плавным движением приподнял ее ладонь, стянул искрящиеся магией перчатки и оставил легчайший поцелуй на костяшках пальцев. – Тебе нечего стесняться, любовь моя, уж я-то знаю. Кровь еще сильнее прилила к лицу, заставив его полыхать от внутреннего жара. По всей видимости, Астарион отчаянно желал увидеть ее в этом наряде. Он мог поймать на слабо – сказать, что она просто боится, сделать очевидную ставку, и она как всегда повелась бы, мгновенно вступив в спор. Но вместо этого он предположил, что ей будет неловко появиться в таком виде на улицах города. Он был готов идти на уступки, принимал во внимание ее собственные чувства и ощущения. Кажется, победа над Касадором и отказ от ритуала не прошли даром. – Пойдемте скорее! – Карлах подпрыгивала от нетерпения, – жрать хочется ужас как! – «Есть», Карлах, «есть хочется ужас как», – раздраженно поправил ее Гейл, – я же столько раз просил тебя выражаться прилично, ну в чем проблема? – Проблема в том, что я хочу «жрать», а не «есть»! Мы целый день шныряли по городу, и у меня в животе уже дыра! Шэдоухарт вынырнула из-за ширмы, шелестя подолом белоснежного наряда, который сегодня она купила в Бутике Многоликого. – Ты в этом собираешься ужинать? – Карлах на секунду прекратила топтаться на месте и обвела рукой в воздухе наряд жрицы. – Да, а что? – Обляпаешься ведь. – А вот и нет. – Тогда вино прольешь, – хихикнула Карлах. Шэдоу ничего не ответила, лишь бросив презрительный взгляд на тифлингшу. Общий зал на верхнем этаже «Эльфийской песни» заполнился негромкими голосами, пока спутники ждали друг друга. – Астарион, неужто ты решил сегодня пойти с нами? – спросила Джахейра со свойственной ей мягкостью и материнской заботой. Эльф, вальяжно сидевший на куче мягких парчовых подушек, повел плечом и на мгновение прикрыл глаза, а затем на его губах расплылась отточено-обворожительная улыбка. – Дорогая, ну кто-то же должен помочь вам выбрать хорошее вино, – на последних словах Гейл метнул в вампира острый взгляд. – Ну где Тав? – Карлах продолжала расхаживать взад-вперед, – Пойду позову ее. Ей оставалась всего пара шагов, как вдруг двери распахнулись, и из коридора, ведущего к покоям Стелмины, в общий зал вошла Тав. В роскошном бирюзовом платье. Чешуйки на его поверхности изгибались и нежно переливались в теплом вечернем свете горящих свечей. Сверху оно плотно обтягивало ее стройный стан, а внизу свободно струилось, будто вода в весеннем ручье. Металлические цепочки придерживали ниспадающие отрезы ткани и не стесняясь демонстрировали – белья на Тав нет. Уилл присвистнул, Лаэзель кинула смешливый взгляд на слегка огорченную Шэдоухарт, а Хальсин просто любовался грацией Тав, что изящно и плавно скользила по залу будто кошка на охоте в высокой траве. Игнорируя всеобщее внимание, она направилась напрямую к Астариону. – Привет, – голос ее прозвучал неожиданно робко и тихо. – Привет, – ошеломленно ответил вампир. – Не хочешь поужинать сегодня со мной? – она несмело улыбнулась, а затем, поняв, что именно сказала, поправила себя, – Ну, или правильней сказать просто «мной». – Хочу, – с Астариона будто бы слетела вся напускная бравада, вся выученная уверенность. Теперь он просто не сводил с нее глаз, даже не замечая, что за их разговором наблюдает целая толпа людей. Тав взяла его руку в свою, уводя прочь, и завороженный Астарион машинально последовал за ней. Целую минуту огромный зал второго этажа был погружен в звенящую тишину. Казалось, даже мыши перестали пищать и бегать меж стен, онемели напольные часы, готовые вот-вот пробить девять часов, и даже дерево в камине умолкло. Первым голос обрел Гейл. – Это еще ничего не значит! – проговорил он. Тут же раздался смех Хальсина, Уилла и Шэдоухарт. – Тебе правда нужны еще доказательства? – насмешливо проговорила жрица. – Хочешь постоять у них под дверью и послушать? «Пора перестать называть эту комнату покоями Стелмины» – подумал про себя Астарион, как только за его спиной захлопнулась дверь. Теперь это была их комната. На все то время, пока не будет повержен Старший мозг. Их. Его и ее. Большая, просторная, озаряемая огоньками почти сотни свечей. Будто бы в легкой нерешительности Тав застыла в центре, хотя она сама привела его сюда, это была ее идея. Она даже не была до конца уверена, что Астарион согласится, что ему будет комфортно, но если не спросить, никогда не узнаешь, правда ведь? Она ждала – ждала, что он подойдет, обнимет, перекинет ее волосы на одно плечо, а подбородком упрется в другое, что металлические пуговицы его расшитого камзола коснутся голой кожи на спине, когда он прижмется к ней сзади, что холодные пальцы накроют ее ладони. И все вышло именно так, только вместо прохлады она вдруг ощутила… тепло? Прикосновения не были привычно-ледяными, и глаза Тав широко распахнулись от удивления. – Твои руки… – прошептала она, – они теплые. Странные последствия не проведенного ритуала? Разрыв связи с хозяином? «Непредсказуемые изменения физиологии вампиров под воздействием иллитидской личинки и прибрежного солнца»? Ни одно объяснение не выглядело достаточно логичным и убедительным. Астарион замер на секунду, его ладонь медленно поднялась вверх, очерчивая линию выреза на платье, мимолетно касаясь голой кожи эльфийки, кончики пальцев нежно заскользили по шее. Тав ощутила, как он улыбается возле ее уха. – Мантия защищает тебя от холода, забыла, любовь моя? – Не знала, что это свойство распространяется так далеко. Он повернул ее голову к себе и мягко коснулся губ. В поцелуе больше не чувствовалось прежней отчаянности, отточенности, отработанности, хотя в нем по-прежнему была страсть, но уже другая – не яростная, вопящая, буйная, а бархатная, обволакивающая, горячая. Язык обвел контур ее губ, мягко надавил, заставляя их приоткрыться, и проворно вторгся внутрь, двигаясь плавно, не торопясь, позволяя сполна насладиться моментом. Не разрывая поцелуя, Тав повернулась в его объятиях, руки легли на плечи и почти сразу двинулись вверх, к сводящим с ума жемчужным локонам, отчего Астарион тихо застонал и сильнее прижал девушку к себе. Она сделала крошечный шаг назад, и он последовал за ней, не желая расставаться со сладостью ее губ. Еще один шаг и еще одно вторящее ему движение, а затем еще несколько, пока бедра Тав не уперлись в деревянное изножье кровати. Желания Тав хаотично перебегали от необходимости срочно расстегнуть все до единой пуговицы на наряде вампира до порыва снять с себя платье, но едва она потянулась к цепочкам, что удерживали платье на груди, как Астарион перехватил ее запястья: – Не надо, оставь, – сдавленно и поспешно прошептал он, и Тав прищурилась с хитрой улыбкой на припухших, раскрасневшихся губах. Едва ли платье было существенной преградой: оно не сковывало движений, мягко обводило все изгибы тела эльфийки, дразнило доступностью, при этом оставляя простор для фантазии, что еще сильнее распаляло Астариона, хоть и успевшего досконально изучить тело своей возлюбленной, но все же желавшего додумывать, предвкушать, ожидать, открывать для себя все заново. Он мягко опустился на кровать и притянул Тав к себе, усадил девушку на колени, позволив ей разбираться с застежками камзола: пальцы ее слегка вздрагивали от нетерпения и плохо слушались, но все же справлялись с задачей. Когда все дорогие ткани, укрывавшие его тело, отправились в сторону, она наконец прикоснулась к нему: алебастровая кожа, обычно такая неживая, источавшая каменный хлад, теперь расцветала теплом под ее пальцами, грела, едва ли не лучилась светом и самим счастьем. Понежившись несколько долгих мгновений в любящей истоме ее рук, Астарион ловко перевернулся, опрокинул Тав на постель и навис сверху. – Ты просила дать знать, когда я разберусь в себе. И я наконец разобрался, – в ее золотистых радужках забилось волнение, когда он на секунду замолчал. – Мне нравятся наши игры. Мне нравится наша близость. Мне нравится все, что связано с тобой. И я не хочу, чтобы это прекращалось. – Больше никогда, – только и успела вымолвить Тав, как их губы вновь встретились, а тело его прижалось сильнее. Терпеть дальше не было сил. Его член давно налился кровью и теперь болезненно пульсировал, упираясь в бедро Тав. Он торопливо откинул в сторону лазурные фалды платья, хрупкие звенья тут и там пронзительно зазвенели, не выдерживая напора. Она громко вдохнула, едва он толкнулся внутрь: от ее долгожданного обволакивающего жара хотелось облегченно прикрыть глаза, уронить голову ей на плечо и ненадолго замереть, но следующее движение принесло еще больше удовольствия, и Астарион позволил себе больше не сдерживаться. – Боги, как хорошо, – Тав облизнула губы, быстро пересохшие от частого поверхностного дыхания, и Астарион соблазнительно ухмыльнулся, но уже в следующее мгновение самодовольная гримаса стерлась с лица, а брови нахмурились от напряжения, когда тело накрыло очередной волной блаженства. Он двигался неспешно, размеренно, не разрывая зрительного контакта, улавливая каждое горячее дыхание эльфийки, что обжигало его щеки и плечи, когда она тянулась к нему, а затем откидывала голову назад и невольно прикрывала веки. Но ему хотелось большего, быть еще ближе, и он чуть отстранился назад и приподнял ее ногу, закинув себе на плечо. Тав ахнула, когда под новым углом его член проник в нее еще глубже. Она выгнулась и прикусила губу, пальцы беспомощно впивались в его предплечья, скользили по груди и линиям пресса. И вдруг Астарион сменил тактику: теперь он выходил до конца, касаясь упругой головкой скользких складок, еще больше размазывая влагу по половым губам, а затем с усилием толкался обратно, выбивая весь воздух из легких своей возлюбленной. Картина завораживала лучше любого заклинания, возбуждала сильнее слюны инкуба, горячила кровь невзирая на всю вампирскую природу. Иной раз он сильнее дразнил ее, задевая клитор и нарочно смещая нежную кожу вверх, но затем неизменно сдвигался чуть ниже и вновь ловил стоны – ее от ощущения восхитительной наполненности и свои от предельно тугой тесноты. – Астарион… – на лице Тав отразилась подлинная мольба, которой он раньше никогда не видел, – пожалуйста… Не трудно было догадаться, о чем она просит, и ее желание лишь быстрее подталкивало его к собственной грани. Он наклонился к ней за сладким, смазанным поцелуем, одной рукой упираясь в смятые простыни, а другую наконец направляя вниз. Тав, кажется, на минуту совсем перестала дышать, пока он оглаживал, надавливал и потирал ровно как нужно, затем зажмурилась и наконец шумно выдохнула, задрожала и громко выкрикнула его имя. Ровно в ту же секунду клыки впились в нежную кожу ее шеи, и живительная, терпкая, любимая кровь хлынула ему в рот. Он продолжал трахать ее на протяжении всего оргазма, и всякий раз, когда мышцы ее влагалища произвольно и неритмично сжимались вокруг его члена, он чувствовал, как густеет собственное удовольствие внизу живота. Нескольких жадных глотков хватило, чтобы утолить голод, и наконец отстранившись от ее шеи, он приподнялся, чтобы еще раз окинуть взглядом ее всю – морскую лазурь платья, спутавшиеся локоны, выбившиеся из ряда звенья цепочек, капли алой крови, осевшие возле двух колотых ран, широко распахнутые солнечные глаза… – Гейл! Я же пошутила! – Шэдоухарт сложила руки на груди то ли от подлинного недовольства, то ли в попытке прикрыть бордовое пятно на белоснежной ткани. Волшебник, застигнутый врасплох, отпрянул от двери, к которой будто бы ненароком сделал пару лишних шагов. – Я не подслушивал! – выкрикнул он, но его лицо все равно предательски зарделось от стыда. – Кстати, выворачивай карманы, волшебник, – с довольной ухмылкой протянула Карлах, замерев в дверном проеме, пока ее огибали Уилл, Хальсин и Джахейра. В этот момент из-за дверей покоев Стелмины донесся особенно громкий стон, и Шэдоухарт только самодовольно улыбнулась. – И ты, Лаэзель, тоже, – язвительно добавила она, когда гитьянка прошагала в общий зал. – Цк-ва! Это был первый и последний раз, когда я спорила с вами о чем-либо!