Like old good times

День без числа Без цифр час       Вечерний город утопал в мягком снеге, спадающего с темного неба, как мелкий пенопласт, тонким налётом покрывая асфальт и серые крыши домов. Под ногами далеко не зимних ботинок, как осколки бутылок сияют и хрустят снежинки. У Николая в руке тёмное Жигулёвское, холодное пиво к красному и больному горлу. Гоголь не задумывается о болезни, как и о презрении от случайных прохожих. Глоток от искусства Росспиртрома затягивает шрамы лучше неодобрительных взглядов.       Душа лежит к теплой коммунальной квартире, с запахом вареной картошки и сквозящими деревянными трехстворчатыми окнами, но ноги сами ведут к порогу старого музыкального училища. Бах, Гайдне, Моцарт, Бетховен, Глинка, Чайковский, Мусоргский, Римский-Корсаков, Прокофьев, Шостакович. Снова и снова. Из раза в раз. Николай далек от классики, мать как-то шутила, что слух у него далеко немузыкальный. В тот вечер его дорогой друг лишь улыбнулся в чашку, кидая загадочный взгляд в сторону.

Из серебра слова, слова

Твоим в ответ

      В камерном зале — концерт для любителей тонкого музыкального искусства. В первом отделении — томные флейта и фортепиано. Антракт с ритуальным бокалом шампанского, словно мостик во второе отделение — другую половину мира, белую и звонкую. Игра на фортепиано — движение пальцев; исполнение на фортепиано — движение души. Достоевский открывает концертную программу, играя произведение закрывающее его семестровую ведомость. Мастер сказал, что у него есть призвание к музыке. И что руки надо беречь. Играть в белых перчатках – порождать неискренность к музыке.       Но закрывает концерт далеко не Фёдор, отчего уже сейчас молодой человек стоит на улице, морщась от снежинок, облепивших чёрные ресницы. Греет пальцы об американские Мальборо, когда простой советский человек мог позволить себе поштучно лишь столичные или приму. И ждёт кого-то, кто вечно опаздывает, но приходит с веселой улыбкой. Вторая рука греется в кармане. Мороз кусает сильно.       — Я вновь не приглашён на концерт?       — Тебе не нравится классическая музыка.       — Но я бы посмотрел на тебя из зала.       Николай улыбается. На белых волосах почти не видно снега. Он подошёл на удивление вовремя, не дав истлеть сигарете до фильтра. Так и сразу проявляет интерес к сегодняшнему куреву, но Достоевский ловит взгляд быстрее родившегося вопроса.       — Последняя.       — Дай тогда с твоей.       Фёдор молча протягивает свою сигарету, до этого стряхнув лишний пепел в сторону. Николай наклоняется, прикрывая сигарету ладонью для защиты от ветра, делая затяжку. Дым приятно наполняет лёгкие.       — А что с руками сделал? — спрашивает Гоголь, резко выдыхая весь дым, доводя себя почти до кашля. — Показывай вторую.       — Там ничего нет, — заверяет Фёдор, рассматривая руку с сигаретой, наблюдая за сбитыми в кровь костяшками. — Подскользнулся. Ободрался. Зима на улице.       — Ты же пианист, тебе руки дороже головы будут!       — Я, наверное, никогда не задумывался о том, что голова будет дешевле пары рук, — тихо вернулся к теме Фёдор, прежде чем вновь приложить сигарету к губам. — По крайней мере раньше.       — Надо обработать, чтобы не было воспалений... — но у Гоголя не было ничего полезного под рукой. Зато одна мысль все же захватила его лихорадочный мозг. Разномастные глаза светятся, как у кота в подвале. — Хочешь сделаю что-то мерзкое, но в меру приятное? Или просто мерзкое, но ты знаешь, что это моё желание.       — Например?       Ответом послужил горячий язык, что с какой-то особой интимностью прошёлся по сбитым костяшкам. Облизанный след, обсыхая, теперь почти обжигался холодом, попав под порыв ледяного ветра. Вытирать чужую слюну с себя Достоевский не стал. Лишь притянул сигарету ещё раз к себе, снова затягиваясь табачным дымом.       — Неожиданно, но не мерзко, — озвучивает Фёдор, разбивая внезапную тишину. — Как... Оно?       — Кровь? На вкус как кисель. И на цвет как кисель.       Говорит Николай с весельем и с плеча поддает Достоевского в сугроб прямо под стены училища, где он с глухим звуком исчезает по пояс в снегу.       — Холодно же, чёрт побери! — но Фёдор улыбается, лишаясь сигареты, хлопая ладонями по снегу. Он встаёт и тянет Николая за полу куртки.       Гоголь усмехается, поддаётся, и в следующую же секунду они катаются по белой, мучной пустыне, между сугробами, в закоулке у выцветшей ещё с лета афиши, куда давно никто не смотрит. Улица безлюдна, свет тусклый. Все люди ещё на концерте, в ожидании последнего акта и бури эмоций. Гоголь придавливает Достоевского своим весом. Фёдор ощущает его дыхание, жар от щёк, снег на воротнике. Лица находятся так близко, что шрам на глазу завлекает всё внимание аметистовых глаз. Ла-ла-ла Ла-ла-ла       Они замирают — и целуются. Вкус «Жигулей» на губах, шероховатость обветренной кожи, тяжёлая куртка, мешающая двинуться хоть куда-то. Руки Николая на тонких рёбрах под черным пальто — неуверенные, а жадные. Хватка крепкая, будто Достоевский немедленно исчезнет, оставив после себя запах старых нот и концертный одеколон.       Клаксон. Где-то во тьме машина, дальний свет на секунду режет глаза. Из зашторенных окон большого актового зала активно рукоплещет публика. Последняя нота была сыграна.       — Всё, тормози, а то ещё ментов вызовут за разврат.       Они поднимаются с сугроба, Гоголь фыркает, а Фёдор прячет руки в карманы пальто. Увесисто падает несколько снежинок с неба, гонимых ветром дальше. Снег всё также скрипит под ботинками. Только теперь чуть иначе. Чуть тише. Чуть ближе к сердцу. Теперь ноги ведут к метро, всё как по привычному маршруту. И как будто бы пару минут назад ничего не случилось. А оно взяло, чёрт возьми, — и случилось. Всё это так странно.