Three memories

I've got a record player that was made in 2014

Died my hair blue, it came out a seasick sort of green

I like vintage dresses when they fall just below my knees

I pretend I scraped them climbing in the trees

— Daisy the Great, The Record Player Song

В первом настоящем воспоминании, которое есть у Сириуса, ему шесть. Еще в нем он впервые познакомился с Ремусом, и это не случайность. Он помнит тот день очень ярко, он вбит в его разум как клеймо; все, что было до, — лишь смесь смутных, разрозненных картинок и воспоминаний, и он не может сказать наверняка, действительно ли они только его, или эти события, которые точно когда-то произошли, дорисовало его воображение. Он знает, что родился в Лондоне, и что его семья жила в старом доме. Он знает, что через год у него появился брат. Он знает, что никогда не общался с другими детьми. Он знает, что был одинок, в том смысле, который ты понимаешь только спустя годы — потому что ты не можешь чувствовать, что тебе чего-то не хватает, если ты пока не знаешь, что этого нет. Он знает, что Регулус бедняжка. Так всегда говорила их мать — «Регулус бедняжка» — будто он поймал простуду или у него просто болит живот, но Сириус знал, что это не такие уж и не связанные между собой события, как всем хотелось думать. Он знает, что когда Регулусу было пять, тот заболел так сильно, что едва ли мог ходить и сидеть без чьей-либо помощи. Он знает, что по этой причине они и переехали. Сириус раньше никогда не был за пределами Лондона, никогда не знал, что есть мир, в котором не серо, не туманно, не громко. Вот это и поразило его сильнее всего — тишина. Это не та тишина, к которой он привык, вызванная магией, похожая на толстое непроницаемое одеяло; это пустая тишина, которая полна звуков, ассоциируемых с тишиной, уединением. С шуршащей на ветру высокой травой и полевыми цветами; с трелью сидящих на деревьях птиц; со стрекотом сверчков и кваканьем жаб в пруду. Это тишина, от которой ты чувствуешь себя одиноким, открытым, страдающим. Сириус чувствовал это даже в шесть лет, глубоко в костях, еще даже не имея слов, чтобы описать это чувство. Но если ты не можешь объяснить этого, это не значит, что ты не можешь почувствовать. Сириус узнал это гораздо позже, может, слишком поздно. Но это все равно было так. Сириус знает, что дом был большим, гораздо больше их дома в Лондоне, тогда он казался ему бескрайним. Потом, много лет спустя, Сириус вновь вернулся в этот дом и решил, что, объективно, дом совершенно нормального размера, и, субъективно, он был таким маленьким и тесным, что Сириус мог задохнуться в нем, останься он там еще ненадолго. Это, конечно же, никак не было связано с его размерами. Сириус знает, что ни его мать, ни его отец не очень-то и хотели уезжать из Лондона. Он знает, что это посоветовали целители. Он знает, что болезнь Регулуса нельзя было вылечить ни чарами, ни зельями, ни даже магловской медициной — он знает, что они испробовали все. Он знает, что целители предложили перевезти его за город, к морю, в надежде, что смена климата поможет ему. Сириус знает, что это было ложью, ложкой сахара, которой пытались замаскировать горький вкус неизбежной кончины маленького ребенка. Сириус думает, что он знал об этом и тогда, где-то глубоко, но, может, он переоценивает свою шестилетнюю версию. Сириус знает и стыдится того, что он испытывал к своему брату смесь страха и отвращения. Бояться было нечего, Регулус не был заразным. Но воздух вокруг него как будто был гуще, пропитанный запахами лекарств и скорби. Позже чувства Сириуса стали куда сложнее — сострадание, боль, отчаяние, облегчение. Но тогда Сириус пытался держаться от него подальше. Потом Сириус жалел об этом, жалел, что не провел с ним так много времени, как мог. Раз шестилетний Сириус не понимал, что такое жизнь и смерть, единственное, что он мог чувствовать особенно ярко, было то, что с Регулусом было что-то не так. Сириус знает, что он часами, даже днями не был дома — сначала был в саду, заглядывая в каждый уголок и трещинку, исследуя каждый куст и огромное дупло в дубе, а потом уходил все дальше и дальше. Его родители не обращали на него внимания, были заняты взрослыми делами и заботами, и Сириус был свободен. Он ходил по полям, бегал по лугам, лазил по камням и слетал с холмов. Он был совершенно один, и весь мир был у его ног — весь, в поле его зрения — пока Сириус не перестал был одиноким. Так он познакомился с Ремусом. Их дом лежал в долине меж двух холмов, спрятанный ото всех среди зелени и скрытый от маглов чарами отца Ремуса. За одним из холмов, там всего немного пройти по пыльной дороге, была маленькая магловская деревенька. А за другим холмом был весь остальной мир, мир, который тогда ограничивался крутым утесом и злыми волнами, пенящимися об него, темным и зловещим лесом и большим и громким магловским шоссе. Но между всем этим возможности были бескрайни. У Сириуса было любимое место, прямо возле утеса — огромная гора камней, которые не могли появиться без магловского вмешательства, но все равно казались волшебными. Если Сириус протискивался между двумя валунами, то за ними был маленький альков, в котором ему нравилось сидеть, его собственная крепость, о которой знал только он. Или так ему казалось. В тот день, когда он снова пришел туда, там уже был другой мальчик — не внутри его крепости, и это было единственной причиной, по которой Сириус не взорвался сразу же, а скорее на краю самого высокого камня. Смотря на него снизу, Сириус не видел особо ничего, кроме болтающейся ноги в толстом мятом носке, который сполз до потрепанного ботинка, и острого, покрытого синяками колена. — Эй! — крикнул Сириус, и он не может вспомнить, что именно чувствовал в тот момент — наверное, злость, определенно, любопытство и, возможно, даже страх. Единственный другой мальчик, которого тогда знал Сириус, был его брат, и Сириус его избегал, и это был не такой уж и большой послужной список. Мальчик игнорировал Сириуса, будто его голос был очередным порывом ветра, всколыхнувшим его одежду, или криком чайки в небе над ними. Много лет спустя Ремус расскажет Сириусу, что он точно слышал Сириуса и просто надеялся, что он уйдет, не получив ответа — у Ремуса было мало положительного опыта взаимодействия со сверстниками. — Эй, ты! Не получив никакой реакции, Сириус поднял с земли камушек и кинул его так высоко, как только смог. Что было не очень высоко, потому что камень не долетел даже до ноги мальчика, но попытка нападения не осталась незамеченной. Нога исчезла, а потом спустя пару секунд через край свесилась голова, уставившись на него. Сириус помнит, как он сразу же понял, что мальчик был его возраста, как это могли точно понимать только дети, хоть он и выглядел младше — Ремус был худым и долговязым даже тогда, с острым носом и острым подбородком, и с самыми большими глазами, что Сириус только видел. Потом Ремус вырос, стал шире и грубее, но его глаза остались такими же навсегда — огромными и яркими, не прячущими ни единой мысли, как два окна, в которые любил заглядывать Сириус. Тогда Сириус не знал этого, у него не было ни слов, ни похожего опыта, чтобы описать это чувство, не было его потом еще долгое время, но это было моментом, когда первая капля любви Сириуса к Ремусу сорвалась вниз. Потому что так оно и было — пустое, высушенное ничего, медленно заполняющееся до глотка, потом до лужицы, потом до пруда, а потом, годы спустя, до размеров Атлантического океана. Через много лет Ремус признается, что для него это было совсем не так. Что для него это было похоже на переключатель — мгновенный, яркий, ошеломляющий. Но они всегда были разными. Сириусу всегда казалось, что он немного тонет, его предательские слезы были такими же солеными, как любовь, в которой он плескался и которая доставала ему до самых ноздрей. А у Ремуса всегда была ясность, которой не хватало Сириусу. — Что? — спросил мальчик и шмыгнул носом. — Что ты хочешь? — Кто ты? — злобно вернул вопрос Сириус, и он знал, что не должен отвечать вопросом на вопрос, но его мамы не было тут, и она не могла его отчитать, и это было чуть ли не лучшей вещью во всей ситуации. Мальчик нахмурился, и Сириус заметил, что на левой щеке у него была красная полоса, которая слегка устрашала его выражение. — Кто спрашивает? — спросил мальчик. — Сириус, — на автомате сказал Сириус и тут же понял, что проиграл, потому что ответил первым. — Да, я серьезно, — сказал мальчик. И Сириусу нравилось припоминать этот момент Ремусу каждый раз, когда он жаловался на шутки с его именем, что он вообще-то и начал их. Самая первая шутка совершенно случайно сорвалась с губ Ремуса Люпина, и это не совпадение, что Сириус до сих пор в восторге от них. — Нет. Так меня зовут. Сириус. Это, кажется, смутило мальчика, потому что часть его враждебности исчезла. Он пару раз моргнул, а потом тоже представился. — Я Ремус. Сириус помнит, каким завороженным он был — его именем, его поведением, кудрями, спадающими на лоб, — и помнит, как все равно пытался уцепиться за свое возмущение, потому что не знал, как иначе. — Это мое место, — сказал Сириус. — Уходи. Ремус обожал дразнить его этой фразой каждый раз, когда Сириус хотел побыть один. «Это мое место, уходи», — передразнивал он его писклявым голосом, но с улыбкой на губах. И если после этого Сириус не чувствовал себя хорошо, то точно чувствовал себя лучше. Брови Ремуса сошлись на переносице. — Никуда я не пойду. Сам уходи. Сириус не знал, что сказать на это. Он рос с принципом «все или ничего» — либо он получал все, что хотел, либо его наказывали даже за мелочи. Делиться никогда не было его фишкой, он никогда не делал ничего подобного. Но он не хотел сдаваться так легко. Это было целой битвой, войной желаний и упертости — они молча пялились друг на друга, отказываясь уходить. Сейчас Сириусу нравятся параллели этого взаимодействия, этой отправной точки, которая задала динамику их отношениям на многие годы вперед. У них с Ремусом всегда так было — Сириус чувствовал себя главным и непогрешимым, а Ремус был непреклонным и стойким; Сириус бросал ему вызов, предлагая уйти, а Ремус отказывался идти на поводу у его прихотей; Сириус трусил сжигать мосты, а Ремус был храбрым за них обоих, чтобы выдержать все, что подкидывала им жизнь. Спустя время Ремус пожал плечами, прервал их игру в гляделки, лег, как лежал, и принялся игнорировать существование Сириуса — все в нем говорило «можешь делать, что хочешь, но я тут и я никуда не пойду». Сириус верит, что людям свойственно меняться, но это… Ремус как он есть. И как тогда, в их самую первую встречу, Сириус всегда возвращался к нему раз за разом, испуганный и боящийся быть отвергнутым. Этого никогда не происходило. — Как ты туда залез? — спросил Сириус, напинавшись основание валуна и насмотревшись на море, как будто оно было виновато в его несчастье. Он не ждал нормального ответа, любого ответа — Сириус привык, что его игнорировали, и вопросы всегда были гарантией того, что его скорее накажут, чем заговорят с ним. Но Ремус не стал игнорировать его. Он снова сел и задумчиво посмотрел на Сириуса, будто пытаясь решить, что с ним делать. А потом вздохнул, слишком тяжко для шестилетки, и показал на валун поменьше. — Залезь на него, потом поставь ногу в трещину и ухватись… Держу. — Ремус перегнулся и схватил Сириуса за запястье, когда он покачнулся и чуть не свалился на землю. С помощью Ремуса Сириус наконец смог залезть наверх и сел возле Ремуса. Потом Ремус расскажет Сириусу, что он долго думал, что выдумал Сириуса. Что он даже рассказал о нем и о том, чем они занимались, своим родителям, и они решили, что у Ремуса появился воображаемый друг. Потому что Сириус не ходил в деревенскую школу, никто не видел его дом, никто даже не знал, что его семья переехала сюда. И это было единственной причиной, почему Ремус был таким открытым и уверенным с Сириусом — если Сириус был плодом его воображения, то он, конечно, не желал ему зла и хотел быть его другом. Ремус в любом случае был прав. — Что у тебя на лице? — спросил его Сириус, в лоб, как это было свойственно детям, но он пронес это через всю жизнь. Позже это стало причиной их многих ссор и противоречий. — Шрам, — просто ответил Ремус, но все равно осторожно покосился на Сириуса, ожидая какой-то негативной реакции. Потом Сириус узнает, что другие мальчики из школы дразнили Ремуса — по многим причинам, но особенно из-за его синяков и царапин. Сириус решил, что этим ребятам тоже не помешает пару синяков, и Ремус так сильно злился на него, но Сириус все равно знал, что втайне он оценил его вмешательство. Или Сириусу нравится так думать, Ремус никогда не высказывал свое мнение по этому поводу. — У меня тоже есть шрам, — сказал Сириус и задрал штанину, показывая ногу Ремусу. Сначала Сириус был уверен, что с Ремусом плохо обращались дома, что его наказывали так же, как и его самого. И в идеальном мире Сириусу бы хотелось забрать его от родителей, привести к себе домой, где было бы безопасно. Но в реальном мире дом Сириуса был последним местом, где Ремус был бы в безопасности. Так что они встречались где-то посередине; между огромным домом Сириуса в долине и маленьким коттеджем Ремуса у моря — на усыпанном цветами лугу или на краю леса, где было холодно даже в самый жаркий день. Или там же, где они и познакомились, на утесе, в высшей точке мира, ограниченного деревней-лесом-морем-шоссе, который принадлежал только им. — Болит? — спросил Ремус, пробегая взглядом по длинному шраму на икре Сириуса. Это был новый шрам, корка отпала совсем недавно, обнажая нежную новую кожу. — Чешется, — признался Сириус и шмыгнул носом. Ремус рассмеялся. — А твой? — Нет, — сказал Ремус и потер щеку. — Больше нет. Он не врал, чтобы показаться сильнее, это просто было извращенной иронией его состояния — он разрывал себя на части, а потом восстанавливался быстрее обычного человека. Сириус узнает об этом спустя несколько лет, Ремус расскажет ему. Сириус рос, веря в то, что оборотни были монстрами, чудовищами, которые не имели ничего общего с людьми и существовали только для того, чтобы запугивать малышей, заставляя их вести себя хорошо. Разумеется, Сириус решил, что Ремус, будучи одним из них, был крутым. — Это хорошо, — сказал Сириус, и он помнит, что это было не больше пустого ответа, потому что он не знал, что еще ему сказать в этом неловком лимбе между уже-не-незнакомцами и еще-не-друзьями. Но потом Ремус посмотрел на него своими огромными яркими глазами и стеснительно улыбнулся. И Сириус не знает, что именно тогда он почувствовал, может, все, что случилось потом, спутало его воспоминания, но он почти уверен, что это был первый раз из многих, когда ему захотелось убедиться, что ничего даже отдаленно напоминающее грусть не случится с Ремусом. У него не всегда получалось, и частенько именно он был причиной грусти Ремуса, но желание никуда не делось. — Почему ты здесь? — спросил Ремус, и он, наверное, не имел в виду что-то экзистенциальное или расплывчатое — ему все еще было шесть. Он просто хотел знать, почему это Сириус появился из ниоткуда и начал орать на него, прогоняя прочь, но Сириус более чем уверен, что к тому моменту Ремус уже забыл о том, как все началось. Так что он честно ответил. — Мой брат бедняжка. Первый раз Ремус познакомился с Регулусом на его восьмой день рождения. По какой-то причине его родители действительно поинтересовались мнением Сириуса, и он, конечно, сказал, что хочет позвать Ремуса. Не стоит говорить, что это было абсолютным кошмаром, и Ремус так и не преодолел свою неприязнь к Регулусу после его завистливой истерики по поводу того, что у Сириуса появился друг. Ремус всегда относился к нему с уважением, потому что он все еще был Ремусом и потому что по-другому не получалось — Сириус часто говорил о своем брате, — но напряжение между ними никуда не делось. Сириуса это не волновало, ему это даже немного нравилось, он — предмет чьих-то споров — чувствовал себя особенным. Он помнит, как однажды проснулся, услышав сдавленный плач, и подумал, что Регулус дурачок — родители никогда не обращали на него внимания, если он плакал. Так что Сириус прокрался в его спальню, не спеша двигаясь вдоль стен и скользя по половицам носками, чтобы не попасться, и уснул в его кровати, слушая как он икает и всхлипывает ему в плечо. Тогда он не понял, что Регулус не был глупым и что внимание ему было нужно вовсе не от родителей. — Что с ним не так? — с явным любопытством спросил Ремус. Сириус закусил губу, пытаясь придумать, как ответить на вопрос, не говоря, что они волшебники. Родители убедились, чтобы он никогда об этом не забывал, еще до того, как они переехали, — нельзя никому рассказывать. — Он кашляет, — наконец сказал Сириус, и это было самой преуменьшенной версией того, что магия Регулуса разрушала его изнутри. Только спустя три месяца Сириус узнает, что ему больше не нужно скрывать магию. Они играли в догонялки в лесу, смеялись и перепрыгивали через извилистые корни, расползшиеся по земле, а потом Ремус поскользнулся на мокром камне. Но вместо того, чтобы упасть и расшибить голову, он неестественно завис в воздухе, раскинув руки и округлив глаза от шока. Типичный пример выброса магии, которые случались у всех детей их возраста. Потом Ремус расскажет ему, что он совсем не удивился, узнав, что Сириус тоже был волшебником. По его словам, он всегда думал, что Сириус был волшебным, и это прозвучало так, будто было какое-то шестое чувство, которое помогало волшебникам узнавать своих, но даже Сириус, который никогда не умел читать между строк, понял, что Ремус не имел в виду что-то буквальное. — Вот бы у меня был брат, — сказал Сириусу Ремус. И это было в первый и в последний раз — может, случайность, а может, потому что в тот день он нашел брата, если не по крови, то по разуму. В голове Сириуса это было и проклятьем, и благословением; и когда в нем стали зарождаться эти не-совсем-братские чувства, он пытался примириться с этим очень долго, потому что он наивно полагал, что одно сведет на нет другое. У Ремуса никогда не было с этим проблем, или так он сказал Сириусу, приняв это — что бы ни произошло между ними, у этого никогда не было шанса уничтожить дружбу, которую они, как путеводный свет, пронесли через всю свою жизнь. «Друг или возлюбленный?» будет он потом спрашивать у Ремуса, когда они собирались поговорить о важных вещах, и всегда дразнящим тоном, чтобы замаскировать свою неуверенность. И иногда Ремус будет отвечать «друг», даже если они были голые и лежали в ночи, переплетясь друг с другом, и это не казалось чем-то неуместным. А иногда он будет отвечать «возлюбленный», и Сириус будет знать, что им предстоял совершенно другой разговор. А иногда они будут обсуждать одну вещь с двух сторон, и это звучит запутанно, но это не так. Эти связи существовали независимо друг от друга, и были времена, когда был только «друг» и ничего больше, и это причиняло боль, но не такую сильную, как если бы они не провели четкую грань между эти двумя понятиями. Какое-то время они сидели там, на краю высокого камня, перед ними был прекрасный вид раскатистых полей и обманчиво спокойного моря, и говорили. Ремус все еще вел себя немного настороженно, будто все не мог поверить, что Сириус вообще с ним разговаривал. Он не был стеснительным или робким, просто в состоянии повышенной готовности, и Сириус знал все о неестественном поведении, так что его это сильно не волновало. В какой-то момент Ремус вздрогнул, без видимой на то причины, и оглянулся через плечо. Там никого не было, Сириус даже вытянул шею, чтобы посмотреть, но Ремус все равно встал и полез вниз. — Мне надо домой, — сказал он, а потом остановился на полпути, поднимая встревоженный взгляд на Сириуса. — О, ладно, — неохотно сказал Сириус. Он не хотел, чтобы Ремус уходил, даже если в самом начале именно этого он и хотел. Разговаривать с Ремусом было приятно, легко — Сириус никогда не испытывал ничего подобного за свою недолгую жизнь. Это так и не изменилось, и иногда это пугало его, иногда Сириус расстраивался при мысли о том, как легко у них все было, — это не казалось естественным. С ними произошло много плохого, они делали друг другу плохо, но не смотря ни на что легкость, с которой они ладили, так никуда и не делась, и это пиздецки ужасало. Однажды Сириус чуть не раскроил Ремусу голову столетней вазой, тяжелой и бесполезной в своей помпезности, Сириус промахнулся всего на сантиметр — и не потому что он не старался. Два десятилетия без практики и срок в Азкабане не стерли его знаменитые навыки охотника. Ремус обернулся, метая молнии взглядом, и Сириуса, который даже не успел заметить, как Ремус взмахнул палочкой, прижало к стене невидимой силой. «Неблагодарный засранец», — пробормотал Ремус, покачав головой и возмущенно скрестив руки на груди, но его губы все равно подернулись в улыбке. «Бесстыжий лицемер», — выдавил Сириус, едва способный сделать вдох, — так сильно заклинание Ремуса сжимало его грудь. А потом Ремус засмеялся, не потому что это было смешно — было вообще не до смеха, — а потому что с ними всегда было так, и было какое-то извращенное успокоение в этом, пока мир в который раз разваливался вокруг них на части. «Поцелуй меня», — потребовал Сириус. «Нет», — уперто сказал Ремус, все еще улыбаясь, а потом поцеловал его, не в силах отказать ни единой просьбе Сириуса. — Я вернусь завтра?.. — сказал Ремус, неловко качая ногой в воздухе. Это прозвучало как вопрос, будто он спрашивал разрешения, давал Сириусу возможность сдать назад. Он всегда так делал, на подсознательном уровне или нет. Однажды Ремус скажет Сириусу, что быть с ним это как играть с огнем — тепло, захватывающе и немного на грани катастрофы. Ему казалось, что если он будет держать слишком сильно, то оттолкнет Сириуса, как огонь затухнет, лиши его кислорода. — Завтра, — с улыбкой согласился Сириус, даже не пытаясь скрыть восторг, накрывший его после этого почти-обещания. Обещания, которое Ремус сдерживал всю их жизнь. Что бы ни происходило, кому бы ни пришлось уйти, как бы их пути ни расходились — он будет там завтра, недвижимая прибоем скала, которую то и дело поглощали волны, будет ждать, пока Сириус вернется.