Three memories

Strangers rushing past, just trying to get home

But you were the only safe haven that I've known

Hits me at full speed, feel like I can't breathe

And nobody knows this pain inside me

My world is crumbling, I should never have

Let you go

— Freya Ridings, Lost Without You

Во втором воспоминании, которое у Сириуса не смогли отобрать ни время, ни опыт, ни даже дементоры, ему одиннадцать. Это воспоминание пронизано такой тоской и ностальгией, что каждый раз, когда Сириус о нем думает, ему кажется, что из легких вышибают весь воздух. Это не тоска по лучшим дням или счастливым временам, это тоска по свободе, по потенциалу, который был, но его еще не реализовали. С каждым прошедшим годом жизни Сириусу казалось, что перед ним закрывается все больше дверей. Как если бы он взбирался по дереву к своему будущему, а веток, за которые можно ухватиться, становилось все меньше, — какие-то были надежные и крепкие, а какие-то — гнилые и хлипкие. И чем выше он лез, тем тоньше и хрупче становились ветки, обламываясь под его отчаянными руками, прогибаясь под его напором, уходя из-под ног. Тогда все двери еще были открыты перед ним, он мог зайти в них, заглянуть внутрь или добровольно проигнорировать; а он все стоял у подножья дерева, смотрел на кажущуюся бесконечной крону и не знал, что падать было гораздо легче, чем взбираться. Во втором воспоминании Ремус получил свое письмо в Хогвартс, что не случайно. Передний двор Люпинов сиял на утреннем солнце, роса покрывала каждый сантиметр молодой травы, пробивавшейся из-под еще мерзлой почвы. Их сад был так не похож на сад родителей Сириуса, за которым они следили, используя магию — с симметричными кустами и аккуратно высаженными клумбами. В этом саду росли вперемешку магические и магловские растения, там были полевые цветы и травы, а еще из-за кустов выглядывали любопытные гномы, завидев присутствие Сириуса. Сириус показал одному из них язык и постучал в чуть покосившуюся деревянную дверь. — О, Сириус! — тут же обрадовалась Хоуп, открыв дверь. — Как здорово, что ты зашел к нам сегодня! Сириус улыбнулся и потряс коробкой, обернутой в праздничную бумагу. — Я бы и не подумал пропустить такой день, — важно сказал он. Хоуп завела его внутрь, хлопоча и причитая вокруг него так, как он едва успел привыкнуть за все годы, что приходил к Люпинам, будто он был частью их семьи. «Ты — тот сын, которого они всегда хотели», — шутил Ремус с легкой улыбкой; он всегда считал себя обузой или разочарованием, как бы остальные ни пытались убедить его в обратном. — Ах, вот и ты, — добродушно пробасил Лайелл, беспечно откладывая Пророк и чуть ли не сбивая им свою чашку с кофе. Хоть Лайелл и Ремус были похожи внешне, и с годами это становилось виднее все сильнее, характером Ремус пошел в маму — всегда осторожный и аккуратный, за что бы он ни взялся, даже если это было каким-то пустяковым делом вроде газеты, которую надо было положить на стол. — Поздравляю с рождением такого замечательного сына, — сказал Сириус, радуясь тому, как Хоуп и Лайелл довольно рассмеялись. — Мы молодцы, — согласился Лайелл и улыбнулся жене. Сириус думает, что ему невероятно повезло, потому что Ремус счел его достаточно стоящим, и Сириус не раз за всю свою жизнь видел такое же выражение на лице Ремуса, когда тот смотрел на него. — Ой, перестань, — проворчала Хоуп и раздраженно взмахнула кухонным полотенцем. А потом снова вернула свое внимание к Сириусу. — Дорогой, Ремус наверху. — Дуется, — с улыбкой добавил Лайелл. — Как всегда, — заговорщически кивнул ему Сириус. — Как твой брат? — спросил Лайелл до того, как Сириус успел уйти в комнату к Ремусу. Лайелл познакомился с родителями Сириуса, когда Сириусу было семь. Это был декабрь, разыгралась неожиданная вьюга, и Сириус застрял с Люпинами в их коттедже у моря. Сириус помнит, в каком ужасе он был от мысли, что не успеет вернуться домой вовремя, или, что еще хуже, если ему придется остаться на ночь, и ему жалко свою маленькую версию. Спустя какое-то время уговоров Лайелл согласился отвести Сириуса домой под сильными водонепроницаемыми чарами. Мать Сириуса была явно не рада тому факту, что ее сына привел кто-то вроде Лайелла Люпина, но ее хорошие манеры не позволили ей не пригласить его войти. К удивлению Сириуса, Лайелл тут же согласился. Потом Лайелл расскажет ему, что он хотел убедиться, что Сириус был там в безопасности — он никогда не умел сглаживать углы, рассказывая, как его воспитывают дома, даже при родителях Ремуса. Лайелл оглянулся и замер, не сводя взгляда с лестницы, ведущей в спальни на втором этаже. Чувствительностью к магии обладало малое количество людей, и еще меньшее количество хотело рассказывать об этом, но Лайелл не стал молчать, почувствовав бездонную черную дыру, которая была магией Регулуса. Сириус не знает и никогда не узнает о том, были ли его родители в курсе и просто отказывались делать с этим что-либо из-за своих идиотских убеждений в чистоте крови, или действительно понятия не имели о том, что случилось с их младшим сыном. В конце концов именно бешеное стремление сохранить линию Блэков настолько чистой, насколько это было возможно — они были даже согласны на браки с близкими родственниками, — привело к тому, что магия Регулуса обернулась против него. Если бы это было магловской болезнью, то это было бы похоже на аутоиммунное заболевание — его тело боролось с его магией, как с недоброжелательным вмешательством. Лекарство было простым, даже проще, чем переезд к морю из-за «лучшего климата», но оно шло вразрез со всем, во что верили Блэки. Сириус даже не хочет начинать думать о том, сколько детей в их семье было убито просто потому, что к определенному возрасту они не показали никаких признаков магии — быть того не может, чтобы в такой большой и ебанутой семье вообще не было сквибов, но о них не было никаких записей. Была причина, по которой члены семьи появлялись на гобелене Блэков только по достижении пятилетнего возраста, и это никак не было связано с характерно высоким уровнем детской смертности на ранних этапах их жизни. — Лучше, спасибо, — тихо ответил Сириус. — Наручники помогают. И они правда помогали, в какой-то степени. Насколько все знали, волшебника нельзя было полностью лишить магии, но были способы, с помощью которых ее можно было свести к минимуму. Тогда Сириус еще не знал, каково это — использовать такие ограничения, но по воле судьбы он испытал это на собственной шкуре во время своего заключения в Азкабане — шансы того, что у заключенных будут вспышки неконтролируемой магии, были слишком высоки. К счастью для Сириуса, наручники не влияли на его анимагические способности, иначе он бы там не выжил. После того, как Сириус сам испытал на себе подобные наручники, он больше не мог винить постоянно снимавшего их Регулуса. «Я скорее умру, чем задохнусь», — кричал Регулус с впалыми щеками и потускневшим от развернувшейся в его теле войны взглядом. — Хорошо, — довольно сказал Лайелл. — Иди. Убедись, чтобы Ремус там не зачах от своего драматизма. Сириус хихикнул, еще не совсем понимая, насколько близок к правде был Лайелл, когда речь заходила о характере Ремуса. Любой, кто видел их вместе, сказал бы, что именно Сириус был драматичным, и не ошибся бы, но у Ремуса были свои способы вывернуть даже пустяковую вещь в самую настоящую трагедию. Он накручивал себя — таким уж он был, и наказывал себя за это — таким он уже стал; и его страдания были тихи и незаметны чужому глазу, отчего они были еще более разрушительными. Сириус помнит урывками последствия того поворотного полнолуния на их пятом курсе. Свою токсичную смесь вины, страха и злости; то, как никто не заметил, как Ремус развалился на части. Он вел себя нормально, ходил на занятия, делал домашнюю работу, сидел у камина и разговаривал с друзьями. Но Сириус помнит все те бессонные ночи, когда лежал на соседней кровати и слушал рваное дыхание Ремуса — слишком взволнованный, чтобы уснуть, слишком робкий, чтобы предложить помощь, он завис на краю их дружбы, как приговоренный в ожидании повешения. Он помнит дым, клубами взмывавший под потолок Хижины, помнит остекленевший взгляд Ремуса, смотревшего куда угодно, но не на самого Сириуса. Он помнит, как одежда Ремуса, всегда слишком маленькая, слишком короткая для его бесконечных скачков в росте к концу года свисала с него; и он помнит, как разбилось его сердце, когда он взял Ремуса за руку на Кингс Кроссе, чтобы Лайелл аппарировал их домой — рука была костлявой и неестественно хрупкой, как сухие, трескучие ветки. — Он такой славный мальчик! — закричал Сириус, врываясь в комнату Ремуса без стука. — Такой славный, Мерлинова борода, боюсь, я не справлюсь с такой волнительной атмосферой! Ремус не удостоил его даже взглядом, он продолжил лежать на потертом ковре возле своей кровати. Лишь пробормотал что-то себе под нос, и Сириус фыркнул от смеха. Только Ремус мог быть в таком настроении в свой день рождения — в самый важный день рождения для волшебника. Сириус улегся на кровать Ремуса и перекатился на живот, свесив голову так, чтобы смотреть Ремусу прямо в глаза. — С днем рождения, придурок, у меня для тебя кое-что есть, — сказал Сириус и сбросил подарок на Ремуса. — Спасибо, — ворчливо ответил Ремус и потер нос, морщась от силы удара. — Это было необязательно. — О, правда? — с наигранным удивлением протянул Сириус и потянулся к коробке. — Если так, то ладно, возвращай! Ремус улыбнулся и убрал руку с подарком подальше от Сириуса. — Не-а! Теперь это мое! — Он потряс коробку, вслушиваясь в звук, и поднял брови. — Что там? — Книга, — невинно сказал Сириус. — Лжец, — со смешком ответил Ремус. — Я всегда знаю, когда ты врешь. Оглядываясь назад, Сириус понимает, что эта фраза долгое время вызывала в нем противоречия. Потому что Ремус знал, действительно знал, когда Сириус врал. Но по какой-то причине он не всегда знал, когда Сириус говорил правду. Или, что еще хуже, начинал сомневаться в своей способности, когда было самое подходящее время, чтобы верить. В Сириуса, в его невиновность, в свое умение понимать, когда он искренен. — Ладно, полу-ложь, — сдался Сириус. — Открывай. Ремус осторожно разорвал бумагу и аккуратно свернул ее. Сириус закатил глаза, но ничего не сказал — это было вполне в духе Ремуса, откладывать лучшее на потом. — И в каком месте это полу-ложь? — возмущенно спросил Ремус, доставая красиво украшенные письменные принадлежности. Красно-коричневое самозаполняющееся перо блеснуло на свету, льющемся из окна над ними — из этого окна Сириус и Ремус не раз смотрели на темное, усыпанное звездами небо. Тугая стопка пергамента технически могла считаться книгой, но Сириус имел в виду не совсем это. — Ну, я уверен, что однажды ты превратишь это в книгу, — спокойно сказал Сириус, но внутри аж подобрался, ожидая реакции Ремуса. И Ремус правда превратил это в книгу. Через много лет, и не с этими письменными принадлежностями, которые со временем растерялись, но все равно. Когда Сириусу первому попала в руки рукопись, ему казалось, что это сбылась его детская мечта, а не Ремуса. А когда он прочитал посвящение, то почувствовал, как земля медленно ушла из-под ног. Любви всей моей жизни, Сириусу Чьему эгу не хватает только книжного посвящения, чтобы он улетел до луны Хорошо, что я здесь, чтобы поймать его. После этого было еще много посвящений, и все они всегда начинались теми же пятью словами. Некоторые из них были смешными: Любви всей моей жизни, Сириусу Который не слушал ни единого моего слова И слава Богу. Некоторые были трогательными: Любви всей моей жизни, Сириусу Если ты станешь единственным, кто это прочтет То я достиг всего (и даже больше), на что смел рассчитывать. А некоторые очень точно отражали сдержанную храбрость, присущую Ремусу. Любви всей моей жизни, Сириусу Однажды ты спросил меня, хочу ли я когда-нибудь стать мужем И я сказал нет Только потому что ты не спросил, хочу ли я стать твоим мужем (И потому что нам было одиннадцать) И честно, я устал ждать Ты выйдешь за меня? Сириус всерьез задумался над тем, чтобы написать свою собственную книгу, просто чтобы сказать «да» (и чтобы заставить Ремуса подождать еще шесть-восемнадцать месяцев), но терпение никогда не было сильной стороной Сириуса — особенно в сравнении с Ремусом, который, оказывается, ждал больше тридцати лет, чтобы поднять эту тему. — Спасибо, — выдохнул Ремус, садясь, и чуть не врезался в лоб Сириуса, стараясь побыстрее рассмотреть все, что было в коробке. — Это… это… Спасибо. — Лунатик, мальчик со всеми словами мира, не может подобрать слов? — поддразнил Сириус, чувствуя, как его сердце сделало кульбит. — Лучше? Лицо Ремуса чуть помрачнело, и он вздохнул. Он всегда так делал — его вздохи всегда были целой радугой эмоций, настоящей палитрой чувств, которые он мог передать одним лишь вздохом. Сириус решил, что это станет его главной миссией — расшифровать, что скрывалось за каждым вздохом, даже если иногда ему казалось, что он видит чуть меньше цветов, чем Ремус. — Что случилось? Ремус не глядя потянулся к тумбочке и достал открытый конверт со своим полным именем и адресом, аккуратно написанными зелеными чернилами. Сириус улыбнулся и вырвал конверт из рук, пробегаясь взглядом по короткому письму. Дорогой мистер Люпин бла-бла-бла рады сообщить бла-бла-бла приняты в Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс бла-бла-бла. То, что Ремус получил письмо, сюрпризом не было. По крайней мере, не для Сириуса. Ремус же, казалось, был уверен, что его никогда не примут в Хогвартс из-за его состояния. Когда Сириус получил свое письмо, еще в ноябре, и рассказал об этом Ремусу, то в ответ его ждала не совсем та реакция, на которую он рассчитывал. Обычно получение письма о зачислении в Хогвартс означало празднование, даже если его ждали и оно не было каким-то особым достижением самого ребенка. Но Ремус затих, а его руки, пока он читал письмо Сириуса, дрожали, и это был первый раз за все годы дружбы, как Сириус увидел плачущего Ремуса. Даже когда Ремус возвращался после полнолуний, израненный, он никогда не плакал. Но казалось, что письмо Сириуса причинило ему гораздо больше боли, чем он смог бы причинить себе самостоятельно. Сначала Сириус решил, что дело было в зависти. Они, конечно, говорили о Хогвартсе, и Сириус знал, что еще не было случаев (по крайней мере тех, о которых было известно), когда детей с ликантропией зачисляли, но это ведь не значило, что такого вообще никогда не происходило. А потом, после долгих расспросов Ремус выпалил, что он боялся, что Сириус бросит его. Уедет в Хогвартс, оставит Ремуса позади, найдет себе новых классных друзей и больше не вспомнит о нем. Сириус успокоил его, сказал, что такого никогда не произойдет, и даже если Ремус не поступит, Сириус все равно будет приезжать на каникулы и писать письма. Что Ремус его лучший друг, и он, разумеется, никогда его не бросит и не забудет. Но что бы ни говорил Сириус, для Ремуса этого было недостаточно. А потом, вскоре после Рождества к Люпинам пришел сам директор, чтобы поговорить о Ремусе и о том, как его можно устроить в Хогвартс несмотря ни на что. Все было настолько секретно, что Сириус и по сей день не знает, организовал ли эту встречу Лайелл, или Дамблдор просто присматривал за такими, как Ремус, но итогом стало то, что Ремус поедет в Хогвартс при условии, что за ним там будут приглядывать и во время полнолуний его будут уводить в безопасное место. — Поздравляю! — ухмыляясь, сказал Сириус и шлепнул Ремуса письмом по макушке. — Что с лицом? — Это мое обычное лицо, — проворчал Ремус, перебирая в руках пергамент из своего нового набора. Сириус терпеть не мог, когда Ремус вел себя так; он сходил с ума, но уже давно сдался и не пытался отучить Ремуса ковырять вещи. Ему постоянно надо было делать что-то руками, и множество перьев пали жертвой его образования. В какой-то момент Ремус начал играть с пальцами Сириуса — под партой во время занятий, во время обеда, когда они сидели рядом, когда лежали вместе в обнимку — и внезапно Сириус больше не мог вспомнить, почему же его так бесила эта привычка. — Рассказывай давай, Лунатик, — настаивал Сириус. — Отвали. Это было в их духе — ходить кругами. Сириус никогда не знал, в какой момент отступить; непонимание того, что творилось в голове Ремуса, было похоже на зуд, который ему обязательно надо было почесать, иногда до крови. А Ремус никогда не рассказывал ни о чем с легкостью, всегда держал мысли при себе, не хотел ими делиться, пока их не вытягивали из него клещами. Однажды он расскажет Сириусу — они тогда были пьяными, — что был благодарен ему за его настойчивость, даже если притворялся, что в действительности все совсем по-другому. Сириусу все еще было стыдно, что он постоянно донимал его, и даже обидно, что ему приходилось донимать его — сам Сириус рассказывал Ремусу все добровольно, не дожидаясь, пока его спросят, может, даже рассказывал слишком много. Потому что он все равно не мог хранить от него секреты, да и какой в этом был смысл, если Ремус буквально был его моральным компасом? — Дай угадаю, — задумался Сириус. — Тебе все еще кажется, что это плохая идея, хотя сам директор поменял рай и ад местами, чтобы все устроить? Ремус недовольно покосился, услышав, как Сириус умаляет его страхи. — Это плохая идея, — уперто сказал он. — Я опасен. Сириус фыркнул от смеха. — Если и опасен, то только тем, что бесячий, — поддразнил Сириус. — Перестань. Ты заслуживаешь быть там не меньше остальных. Если не больше. Я видел сына Гойлов на рождество, и, боже, он, наверное, самый глупый человек, которого я встречал. И он тоже поедет, веришь в это? Я удивлен, что он вообще смог прочитать письмо. — Наверное, заставил прочитать вслух своего эльфа, — пробормотал Ремус и закусил губу — слишком дерзкий, чтобы смолчать, и слишком воспитанный, чтобы не испытывать угрызений совести. Сириус покатился со смеху, представив, что эльф-домовик был умнее чистокровного наследника, и когда Ремус ткнул в него пальцем, слегка усмехнувшись, Сириус засмеялся еще сильнее. — Мне придется держать все в тайне! — проворчал Ремус, возвращаясь к изначальной теме. Плотину наконец прорвало, и он больше не мог держать все в себе. — Ото всех! — Ай, это не так уж сложно, — отмахнулся Сириус. — И не ото всех. — То, что ты знаешь, уже достаточно плохо… — вздохнул Ремус. — Ты сам мне сказал, — заметил Сириус. — Не то чтобы я выпытал это из тебя. Ремус раздраженно зыркнул на него, а потом вновь опустил взгляд на свои руки. — Ты бы выпытал, — сказал он. — Я тебя знаю. Ты начал подозревать, и ты слишком умный. Лучше бы я сам тебе рассказал, чем если бы ты узнал и… и… — И что? — весело спросил Сириус. — Рассказал бы всему свету? — Бросил бы меня… — едва слышно ответил Ремус. — Я удивлен, что ты этого не сделал. Сириус не помнит, когда Ремус перестал бояться, что его все бросят, может, он так и не перестал, но Сириус помнит, каким тревожным ребенком он был. И каким уверенным взрослым и подростком он стал. Уверенным в том, что Сириус не бросит его просто так, что бы ни случилось, и уж точно не из-за его ликантропии. Может, это знание укрепилось, когда Джеймс, Питер и Сириус стали анимагами ради него — успешное мероприятие если и не для облегчения трансформаций Ремуса, то уж точно для его уверенности в себе. — Я удивлен, что ты не бросил меня, когда узнал, что у меня за семья. Ремус закатил глаза. — Так ты в этом не виноват. — Так ты в этом не виноват, — передразнил его Сириус и улыбнулся. — Ха! Видишь? Сам сказал, а теперь перестань ныть! Это твой день рождения, тебе пришло письмо, я видел, что твоя мама печет огромный пирог, и следующей осенью мы поедем в Хогвартс! Вместе! Морщина между бровей Ремуса, та, которую Сириус потом будет целовать каждое утро, чуть разгладилась, и Ремус поднял на Сириуса осторожный взгляд. Сириус подбадривающе улыбнулся, и ему пришлось закусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не расплыться в широченной улыбке, когда Ремус улыбнулся ему в ответ. — Вместе, — прошептал он. Сириус схватил его за руку, заставляя перестать перебирать пальцы, и Ремус сжал его ладонь гораздо сильнее, чем Сириус рассчитывал. — Вместе! — снова сказал Сириус и рассмеялся, падая на спину. Их руки, все еще сцепленные, повисли в воздухе возле края кровати Ремуса. — Просто представь, сколько всего мы натворим в Хогвартсе! Как думаешь, мы попадем на один факультет? Ремус издал непонятный звук, и тогда Сириус не сильно задумался над этим, но потом он узнает, что это было самым главным предметом волнений Ремуса. Что было глупо — Сириус одним из первых прошел распределение в тот год, довольно легко попав на Гриффиндор (Шляпа лишь немного позлорадствовала на тему того, что семейная традиция Блэков наконец нарушена), и потом с непоколебимой уверенностью ждал конца церемонии, зная, что ни один факультет не подойдет Ремусу так же хорошо, как Гриффиндор. И он был прав, Ремус даже побил рекорд самого быстрого распределения за последние десятилетия — Шляпа едва коснулась его головы и прокричала «Гриффиндор!». Ремус еще много лет не знал, что Шляпа разговаривала с детьми, потому что с ним такого не было. Вот насколько все было очевидно. — Надеюсь, — сказал Ремус, и Сириус больше не видел его лица, но у него было шестое чувство, когда дело доходило до нахмуриваний. — Мы будем жить в одной комнате, да? — Да, — с улыбкой согласился Сириус. — И вместе ходить на уроки, и учиться в библиотеке. О, Лунатик, ты будешь в восторге от Хогвартской библиотеки, никто и за уши тебя оттуда не вытащит. Ремус засмеялся. — Я уверен, ты найдешь способ, — пробормотал он. — Я выманю тебя шоколадками, — пообещал Сириус. — Где ты возьмешь шоколад? — удивленно спросил Ремус. — В Хогсмид можно только с третьего курса. Сириус застонал, злясь на невозможность Ремуса перестать быть таким реалистом. — Я найду кухни! И подружусь с эльфами. — Ты хотел сказать, подкупишь их, — пошутил Ремус. — Своими грязными носками. — Эй! — фыркнул Сириус. — Я тебе так скажу, мои носки всегда идеально чистые, спасибо, что спросил. Ему не понравилось, как Ремус снисходительно хмыкнул, но он решил ничего не говорить. — Кроме того, в Хогсмид можно с третьего курса официально, — восторженно продолжил он. — Улавливаешь? — О нет, — разочарованно сказал он, но его хватка на руке Сириуса стала крепче, на самую малость. — Мы еще даже не в Хогвартсе, а ты уже собираешься нарушить… — Он прищелкнул языком, считая. — От четырех до пяти школьных правил. Нас отчислят к концу первой недели. Это нравилось Сириусу в Ремусе больше всего. Он всегда был голосом разума среди нескончаемого энтузиазма Сириуса, испорченности Джеймса и удивительно легкого на подъем Питера. И тем не менее он никогда не оставался в стороне. Всегда были «мы», даже если Ремус был против. Не важно, насколько плохой по его мнению была идея, он сначала пытался их отговорить и, если не получалось, все равно прикрывал их спины. «Если бы не я, ты бы умер или, по крайней мере, серьезно покалечился еще до СОВ», — скажет ему потом Ремус, когда Сириус ему это припомнит. И он был прав, Сириус может вспомнить не один случай, когда Ремус буквально спас его в последний момент. Инцидент с Просроченными Фейерверками в 74-м сразу же приходит в голову; или тот раз, когда Питер поспорил с ним, что он не сможет пройти по перилам Астрономической башни от одной стены до другой в середине января; или та поездка в Лондон в конце их шестого курса, когда Джеймс решил вылезти на крышу Экспресса. Мерлин, они были глупыми, безрассудными детьми. Сириусу кажется, что он лицемер, но если бы он узнал, что его дети занимаются тем, чем занимался он, у него был бы сердечный приступ. Ремус же, внешне более разумный и тревожный, не растерял с годами свою крутость, и гневные письма из Хогвартса, в которых их просили принять меры, читал так же спокойно, как в свое время стоял возле остальных Мародеров и выслушивал тирады МакГонагалл. Сириус думает, что ему не рассказывают и половину происходящего — вся семья молча решила дать ему возможность пожить в блаженном неведении. Его все устраивало до тех пор, пока у Ремуса все было под контролем. И ирония того факта, что именно Ремус стал крутым папой, смешила Сириус и по сей день. — Только если нас поймают, — заговорщически прошептал Сириус. — Как думаешь, у нас будет много друзей? Ремус какое-то время молчал, и когда Сириус повернул голову, чтобы посмотреть на Ремуса, то увидел, как он закусил губу. — Наверное, — решил он. — У тебя-то уж точно. — У нас, — настоял Сириус и кивнул самому себе. Так оно и вышло. Хоть и не сразу. Может, все сложилось бы по-другому, не будь Ремус и Сириус не разлей вода с самого начала — тогда у них была бы необходимость искать друзей. Но с течением времени их дуэт превратился в квартет, и Сириус не может удержаться от мысли, что это, наверное, к лучшему. Несмотря на всю их любовь друг к другу, иногда всего становилось слишком много, особенно, когда рядом больше никого не было. Даже когда Джеймс однажды признался, что ему казалось, что всегда были Сириус и Ремус и только потом Джеймс и Питер, Сириус не думал, что все было настолько просто. Сириус дружил с Ремусом почти всю свою жизнь, и в их отношениях были свои взлеты и падения, как это бывает. Было здорово, что у них были другие близкие друзья. — Мои родители, наверное, захотят, чтобы я дружил со слизеринцами, — пробормотал Сириус, его энтузиазм поутих от одной только мысли об этом. — Я слышал, что Цисса и Белла уже присматривают себе женихов. Ремус отпустил его руку, чтобы приподняться на локте, и удивленно фыркнул. — Рановато для этого, не находишь? — Да, — оживленно сказал Сириус и уставился в потолок. — Да, Лунатик. Я очень даже считаю, что рановато. Знаешь что? Для этого всегда будет слишком рано — в одиннадцать или в сто одиннадцать. Сириус помнит все те ужасные ужины, на которых он был, когда возвращался домой на каникулы, когда его заставляли вести себя мило с какой-то чистокровной девчонкой, а его мать следила за ним таким взглядом, который не обещал ничего хорошего, а его отец делал вид, что это деловая встреча, а не свидание. Может, если бы Регулус не был болен, Сириусу было бы полегче — «наследник и запасной сын», как никак. Но даже несмотря на работающее лечение Регулус вряд ли бы дожил до брачного возраста, а другого мужчины по ветке их семьи не было. Сириус потом не раз изводил себя по этому поводу. Какой бы глупостью это не казалось после двух войн, в которых они не просто сражались, но еще и выжили, после того, как они вырастили ребенка, хоть и не своего, но одного из них, Сириус не мог не чувствовать почти физическую тошноту при мысли о том, что он добровольно продолжит свой род. Это было похоже на проигрыш — после стольких лет отрицания всего, за что боролись его родители, он берет и делает то, чего они и хотели? Да ни за что! Только спустя год обсуждений, ссор и просьб Сириус наконец согласился. Это было верным решением. «Недостаточно данных» и «шансы пятьдесят на пятьдесят» до сих пор звенели в голове Сириуса тихим задумчивым голосом Ремуса, вычеркивающим все мечты Сириуса увидеть мини-Ремуса, сбегающего по лестнице их дома. И как он мог отказать Ремусу в радости испытать то же самое? — Я слышал, что сто одиннадцать это лучший возраст, — пошутил Ремус, показав Сириусу язык, когда тот недовольно на него покосился. — А ты хочешь когда-нибудь стать мужем? — спросил Сириус спустя какое-то время. — Нет, — уверенно ответил Ремус. «Только если твоим» осталось несказанным и невидимым еще на много лет.