Three memories

My tea's gone cold

I'm wondering why I got out of bed at all

The morning rain clouds up my window

And I can't see at all

And even if I could, it'd all be grey

But your picture on my wall

It reminds me that it's not so bad

It's not so bad

— Dido, Thank you

Третье дорогое Сириусу воспоминание не то, которым он гордится, и не то, которое он мог бы назвать счастливым или беспечным. Выбрать, какими чувствами пронизано это воспоминание, тяжело даже спустя столько лет, возможно, именно из-за того, что прошло столько лет. Сириус лишь помнит то, каким злым был. Он помнит всепоглощающую ярость, клокочущую в нем, пока он шел к хорошо знакомому коттеджу у моря. В этом воспоминании Сириусу тридцать пять. В этом воспоминании он впервые — по-настоящему — взаимодействует с Ремусом после побега из Азкабана, что не случайно. Солнце беспощадно светило, и Сириус чувствовал его давящий жар на своих темных волосах, чувствовал, как по спине — от жары и напряжения — скатывался пот, чувствовал, как сводило зубы от боли в мышцах. И ему все равно было холодно, чертовски холодно — возможный побочный эффект после встречи с дементорами, так сказал Дамблдор, но Сириус не был в этом уверен. Если уж на то пошло, то от вида дома, в котором произошло большинство счастливых событий, его пробирало гораздо больше. Сириусу казалось, что из него вытянули все даже отдаленно хорошее и оставили только мешок с костями да внутренности, медленно плавящиеся от злости, одиночества и предательства, закипавших где-то в груди. Он не позволил себе замешкаться прежде чем постучать, но это и не требовалось — дверь распахнулась в ту же секунду, как он ступил на порог. У Ремуса всегда был отменный нюх, и по правде говоря, в ту секунду от Сириуса, наверное, несло не то слово. Когда он увидел Ремуса в ярких солнечных лучах, что-то внутри Сириуса смягчилось, и он возненавидел себя за свою бесхребетность. Они, кажется, стояли там целую вечность, просто смотрели друг на друга, и взгляд Ремуса буквально бегал по Сириусу, будто он пытался дотронуться до него везде — отчаянно, жадно. Сириус бы соврал, если бы сказал, что не делал того же. Его пугало осознание того, что он за последние четырнадцать лет почему-то сумел забыть, как выглядел повзрослевший Ремус. Он не забыл его юную версию — маленькую и худую, с торчащими коленками и острым подбородком — но то, каким взрослым он стал, то, каким Сириусу удалось его увидеть до того, как он оказался в тюрьме… это было не больше расплывчатого силуэта в его истерзанном сознании. Это было похоже на то, словно он видел незнакомца. И на то, словно ничего не поменялось, что было более пугающим. Даже их маленький уголок мира, который тридцать лет назад казался бесконечным, не помогал Сириусу вырваться из зыбучих песков, которыми была его любовь к Ремусу. — Сириус, — выдохнул Ремус, почти удивленно, хотя Дамблдор наверняка предупредил его о том, что Сириус придет. — Эм, — грубовато сказал Сириус, отчаянно пытаясь компенсировать волну чего-то резким тоном, — впустишь меня? Или мне тут не рады? — Рады, — сказал Ремус, быстро отходя в сторону. — Конечно, рады. Сириус отрывисто кивнул и прошел мимо него прямо в маленькую кухню. Плитку обновили, как и плиту, но все остальное выглядело как и раньше. Раньше. — Есть хочешь? — спросил Ремус, подходя к нему сзади, и волоски на шее Сириус встали дыбом от внезапной близости. — Нет, — соврал Сириус и стиснул зубы. У него было время, чтобы придумать план, придумать, как справиться с этой ситуацией. Как и у Ремуса. И вот они были тут — лучшие друзья, возлюбленные, незнакомцы — и не знали, что сделать или что сказать. — Я бы не отказался от душа. Это был трусливый поступок, и Сириус об этом знал. Но возможность побыть в одиночестве, даже немного, искушала. И ему бы не хотелось вести разговор, который им точно предстоял, в таком состоянии. И душ после нескольких лет, проведенных в бегах, звучал замечательно. Ремус повел его на второй этаж в крохотную ванную, и Сириус не мог решить, пытался ли Ремус просто помочь или беспокоился, что без присмотра Сириус может что-то вытворить. Мелочный и довольный расстроеным выражением лица Ремуса, Сириус захлопнул дверь прямо перед его носом. Если бы все было по-другому, они могли бы принять душ вместе. Может, Ремусу бы это даже понравилось — ему всегда нравилось заботиться о Сириусе самыми странными способами. Может, Сириусу бы это тоже понравилось — расслабиться, позволить кому-то позаботиться о себе, позволить Ремусу позаботиться о себе. Или, на самом деле, Сириусу понравилось бы гораздо больше, если бы он не провел последние двенадцать лет в Азкабане без суда и следствия. У него очень хорошо получалось заталкивать эти мысли поглубже — были проблемы гораздо серьезнее его разбитого сердца. Он был нужен Гарри. Но сейчас, в здании, которое он когда-то называл домом, с мужчиной, которого он когда-то называл другом, Сириуса накрывало каждой каплей подавленных тревог. Он вывернул кран на полную, до кипятка, и стоял под струей воды, пока жжение на коже не заменило жжение в душе. У него ушло много времени на то, чтобы оправиться, и иногда, даже по сей день, Сириус просыпается от кошмаров, в поте и в слезах, утянутый обратно в прошлое, будто это его настоящее, и смотрит на лежащего рядом мужа с чувством непонимания. Они всегда были разными, почти противоположными, и для Сириуса было не в новинку не понимать, почему Ремус иногда делал то, что делал. За много лет он пришел к выводу, что ему и не нужно было понимать причины, пока они были и пока Ремус был искренен в своих намерениях. Сириус не станет бросать первый камень, не после всего, что он умудрился испортить за всю свою жизнь. Когда Сириус спустился вниз, чистый и в свежей одежде, которую ему дал Ремус, Ремус сидел за маленьким кухонным столом и невидящим взглядом смотрел в окно. — Порядок? — спокойно спросил он, когда Сириус сел на стул напротив него. — Снова чувствую себя человеком, — честно сказал Сириус. Потом смял ткань футболки между пальцами и выгнул бровь. — Серьезно? Они все еще у тебя? На лице Ремуса мелькнула вспышка замешательства, но потом он слегка улыбнулся и покачал головой. — Разумеется. Все до последней. — Все? — Все, — подтвердил Ремус и мотнул подбородком в сторону лестницы. — Там же, где и всегда были. Зачем мне было делать что-то с твоими вещами? Чтобы ответить, Сириусу пришлось сглотнуть ком, вставший в горле. — Может, потому что я вообще не должен был вернуться? Он не мог поверить в то, что Ремус сохранил все его барахло — одежду, книги, пластинки. Потом он узнает, что у Хагрида был его мотоцикл, и он все еще работал. Если бы Сириус не прожил все это самостоятельно, он бы сказал, что прошло четырнадцать месяцев, а не четырнадцать лет. — Это твой дом в той же степени, что и мой, — сказал Ремус так, будто это было очевидно. — Я бы не стал трогать ничего твоего. — Правда? — шутливо спросил Сириус, не успев одернуть себя. — Ни единой вещи не тронул? Ремус прищурился и улыбнулся, почти облегченно. — Я включал пластинки. Пару раз. — Где твои родители? — спросил Сириус. — Умерли, — со вздохом ответил Ремус. Он не выглядел как человек, который скорбел, лишь тихая грусть прокралась во взгляд. — Сначала мама, у нее был рак. Магловская болезнь. — Я знаю, что такое рак, — пробормотал Сириус, нахмурившись. — А Лайелл? Ремус фыркнул от смеха. — Он умер от разбитого сердца вскоре после нее. — Разбитое сердце? — повторил Сириус и наклонил голову. — Это как сердечный приступ? — Ты разве не знаешь? — Голос Ремуса был слегка дразнящим. — Иногда, когда ты любишь кого-то слишком сильно, и он умирает, это так сильно сказывается на тебе, что твое сердце не выдерживает. Сириусу хотелось смеяться, но он сдержался, чтобы не выставить себя идиотом, хотя Ремус и звучал так, словно рассказывал какую-то историю, а не говорил о смерти своих родителей. Может, так он справлялся со скорбью. До этого дня Сириус никогда не видел Ремуса в такие моменты. — Я думал, это байки, — признался Сириус. — Сочувствую твоей утрате. — Наверное, так и есть, — с ломаной улыбкой согласился Ремус, снова направив взгляд к окну. — Спасибо. Потом они сидели в тишине, за маленьким столом, колени Ремуса почти стукались о колени Сириуса, но Сириус никогда не чувствовал себя настолько далеко от него. Тишина больше не была непринужденной, перестала быть знакомой. Она была напряженной и вязкой, как смола, заползала Сириусу под кожу, затекая ему в рот и уши, заставляя его думать, что он вот-вот подавится ей. — Что с тобой стало, Лунатик? Ремус медленно отвел взгляд от окна и бесстрастно посмотрел на Сириуса. — Ты о чем? Сириус горько усмехнулся. — Ты знаешь, о чем я. — Я знаю, — легко согласился Ремус и помрачнел. В ту секунду он выглядел старым, измученным, уставшим и таким, таким виноватым. По какой-то причине это разозлило Сириуса еще сильнее. — Мне жаль. Мне правда жаль, Сириус. Я не должен был верить им… — Как ты мог? — спросил Сириус, и ему хотелось думать, что это было обвинение, и что он был красив в своем гневе, прямо воплощение страданий. Но на деле он, наверное, был на грани слез. — Как ты мог поверить в то, что я предам своих друзей? Лицо Ремуса скривилось в гримасе, а потом он весь замер, будто не мог понять, правильно ли услышал. Он нахмурился и покачал головой. — Я никогда не думал, что ты предал их. Сириус помнит, что эти слова были похожи на удар по лицу и одновременно на самое теплое объятие. Очень странная смесь чувств, от которых он удивленно завис, а Ремус в ответ лишь нахмурился сильнее и наклонил голову. — Я думал, что ты убил Питера, — пояснил Ремус. — Я знал, что ты никогда не предашь ни Джеймса, ни кого-либо из нас. Так что я догадался, что ты, должно быть, сменил Хранителя на Питера, не сказав мне, и поэтому погнался за ним. Я не знал, что он сможет провернуть что-то подобное. Он всегда, разумеется, был достаточно умным, он бы все понял, задай ему правильное направление. Но гораздо логичнее было верить в то, что он этого не сделал, что он просто перестал доверять Сириусу. По сей день Сириус не знал, были ли его сомнения в Ремусе полностью его, или они были навязаны дементорами в Азкабане, которые извратили его сознание настолько, что он пришел к самому болезненному выводу. — Ты думал, что я убил человека? Убил Питера? — спросил Сириус, больше удивленно, чем разозленно. — А ты бы не убил? — спросил Ремус, выгнув бровь. — Если бы он не оказался быстрее? И Сириусу хотелось бы верить в то, что не убил бы, что он бы просто поймал Питера и отвел его в Орден, чтобы они сами решали, что делать с предателем. Но он помнит свое состояние, когда зашел в дом Джеймса, перешагнул через лежащее в коридоре тело и увидел мертвую Лили у подножья кроватки Гарри. Ремус воспринял его молчание как возмущение и пожал плечами. — Тогда ты, как человек, гораздо лучше, чем я, — горько признался он. — Потому что я бы убил его, тогда, в Хижине, и глазом бы не моргнул. Все еще поверить не могу, что меня переубедил тринадцатилетка. Посмотри, что с нами стало. — Так просто? — Сириус не то чтобы был не согласен; его просто удивляло, как работал мозг Ремуса. — Ты бы убил его вот так просто? — И даже спал бы спокойно, поверь мне, — подтвердил Ремус без задней мысли. — Лунатик, ты пиздецки жесток, — сказал Сириус, не удержавшись от искренней улыбки. — Где тот добрый застенчивый мальчик, которого я знал? Ремус замер, а потом рассмеялся. Он поднял руки и прикрыл ими лицо, смеясь так, будто Сириус действительно удачно пошутил. Будто они не говорили об убийстве их некогда-друга. — Что? — Бродяга, это из-за него ты провел больше десяти лет в Азкабане, — все еще удивленно сказал Ремус. — Я даже не знаю, как мне объяснить всю ту ненависть, что я к нему чувствую. — Лунатик, из-за него Джеймс и Лили умерли, — шокированно напомнил ему Сириус. — И это тоже, — согласился Ремус, словно это было одним из пунктов в списке причин, а не самым главным. Иногда Сириус забывал, насколько преданным был Ремус — легко отмахнуться от чего-то, что ты видишь каждый день, от чего-то, что за много лет ты начинаешь воспринимать как должное. Иногда Сириус забывал, что его преданность была не просто чертой характера, а чем-то, что постоянно было обращено на Сириуса. — Ты поэтому не стал настаивать на суде? — Сириус задал волнующий его вопрос. С лица Ремуса исчезли все признаки удивления, на их месте появилось сожаление. — Я должен был, — сказал он и на секунду прикрыл глаза. — Я должен был сделать больше. Даже если я и верил в то, что ты убил его, ты все равно заслуживал суда. К тому моменту Сириус, казалось, полностью успокоился. Он не думал так раньше, но после разговора он подозревал, что преданным он чувствовал себя только потому, что был уверен, что Ремус считал его предателем, сомневался в его верности. Но Ремус, думающий, что он был способен на убийство в качестве возмездия… Что ж, это не льстило, но все равно было лучше изначальных мыслей Сириуса. — Ты хоть раз думал, что это того не стоило? — спустя время спросил Сириус. Он боролся с желанием сказать Ремусу, что все в порядке. Потому что это было не так. Ему было больше нечего сказать. Он не хотел выслушивать ни извинения, ни причины. Он боялся, что их не окажется. Он выслушал Ремуса потом — это не та проблема, которая решалась одним разговором на кухне. Ремус рассказал, что чувствовал себя поверженным, загнанным в ловушку скорбью, слишком потрясенным, чтобы что-то делать, и слишком неуверенным в себе, чтобы верить, что это сможет что-то изменить. Сириус так и не понял его до конца, потому что он бы сделал все, что было в его силах, если бы Ремус оказался на его месте, даже для того, чтобы просто поставить точку. Но это не Сириус страдал всю свою жизнь от дискриминации — будучи чистокровным наследником древнего рода, он привык, что все, что бы он ни говорил, воспринималось всерьез. Даже его родителям приходилось считаться с его мнением, особенно, когда он стал старше. Учитывая, что Регулус был неизлечимо болен, Сириус был их единственной надеждой на продолжение рода, и даже если мать постоянно грозилась выжечь Сириуса с гобелена, все знали, что она никогда этого не сделает. Их ожидания были подобны удавке на шее Сириуса, но он нашел в себе достаточно сил, чтобы шантажировать их в ответ. Когда Регулус умер, родители Сириуса вернулись на Гриммо, причин оставаться за городом у них больше не было. Сириус не планировал ехать с ними — он был совершеннолетним, у него был полноправный доступ к деньгам, и если огромный дом у моря и был удушливым, то мрачный особняк в Лондоне точно добил бы его. И так он остался с Люпинами, что едва ли отличалось от их обычной ситуации — он и так проводил большую часть ночей там. Ремус вздохнул и задумчиво потер подбородок, явно раздумывая над словами. — Я думаю, что ситуация оказалась больше, чем мы думали, больше нас самих, — сказал он. — Мы были молоды, у нас не было опыта, война набирала обороты. Сражаться за правое дело казалось разумным. — Хорошо сказано, Профессор, — поддразнил Сириус и покачал головой. — Знаешь, у меня было много времени, чтобы подумать. И я не знаю, что это говорит обо мне, как о человеке, но я не мог перестать думать о том, что нам надо было просто бежать во Францию, как мы и хотели. Сначала это было их глупой детской мечтой, они, как и все остальные студенты, хотели путешествовать по миру. Сириус не знает, в какой момент раскидистые поля и укрытые травой луга перестали казаться бесконечными и стали скучными и обыденными, или когда деревня из недосягаемого источника радости стала всего лишь кучкой домов с маленькой площадью, где раз в неделю устраивали ярмарку, или когда море, некогда манящее и полное неизвестной магии, стало холодным и непривлекательным. Может, это произошло в то лето, когда они вернулись из Хогвартса и их привычное место встречи — могучая крепость Сириуса, за которую он перестал бороться — исчезло, оставив после себя лишь пыльное пятно и горстку обломков. Может, когда в газетах стали появляться колдографии Темной метки, парящей над сожженными домами ведьм и волшебников, и все больше студентов стали уезжать из Хогвартса. Может, позже, когда состояние Регулуса стало стремительно ухудшаться, потому что он по достижению семнадцати лет стал отказываться от лечения, и дом, в котором вырос Сириус, больше не пах лекарствами и озоновым привкусом целебной магии, а вновь стал пахнуть смертью. — Джеймс хотел сражаться, — мягко напомнил Ремус. — Ты не мог оставить его. — Бред. — Лицо Сириуса скривилось в гримасе. — Ты, может, и боишься говорить об этом вслух, но я нет. Это того не стоило, Лунатик. Ремус вздохнул, его рука дернулась, будто он хотел коснуться Сириуса, но вовремя себя остановил. — Может, и так, — сдался он. — Но тогда мы этого не знали. А когда стало известно о пророчестве, было уже слишком поздно. — Надо было настаивать на том, чтобы Дамблдор был Хранителем, — виновато пробормотал Сириус. — Тогда ничего этого не было бы. Гребаный Питер… — Почему ты выбрал его? — с любопытством спросил Ремус. Но в действительности он спрашивал — почему не меня? Не то чтобы они не думали об этом. Но Ремус всегда был на каких-то миссиях Ордена, внедрялся в разбросанные по всей стране стаи оборотней, налаживал связи с другими волшебными народами. Сириус помнит, как он возвращался домой, голодный и побитый, и лежал в ванной до тех пор, пока вода не переставала реагировать на согревающие чары. А потом Сириус помогал ему вылезти, тихому и пустому после всего, что ему пришлось увидеть, и заворачивал во все одеяла, что только мог найти. Ремус не разговаривал до тех пор, пока не темнело, словно если он не будет видеть лицо Сириуса, то ему будет легче признаться во всем, что сделал. И все, чего хотелось Сириусу, — ворваться в кабинет Дамблдора и врезать ему по лицу за все, о чем он посмел попросить Ремуса. Ремуса, который не мог позволить себе отказать человеку, давшему образование мальчику-оборотню, который вряд ли бы получил его, если бы не Дамблдор. Этого так и не произошло. Но Сириус знал, что он не мог взвалить на Ремуса еще одно смертельное задание. — Потому что никто бы не подумал, что он будет хранителем, — горько сказал Сириус. — Лили, кстати, была за тебя, если ты не в курсе. — Я не знал, — тихо сказал Ремус. — Не ты? Сириус устало посмотрел на Ремуса. — Снова сомневаешься во мне, Лунатик? — Это было излишне жестоким, но Сириус все еще чувствовал, как из него сочился яд, когда он думал обо всем, что случилось. — Нет. Не я. Знаешь, почему? — Знаю. — Нихера ты не знаешь, — горько сказал Сириус. — Я бы скорее умер, чем смотрел на тебя с мишенью на спине. Ремус невесело усмехнулся. — Забавно слышать это от тебя, учитывая, что это я думал, что тебя могут похитить в любой момент. Ты знал, что я каждый день накладывал на тебя отслеживающие чары? Сириус кивнул. — Да. От них все чешется, ты не был особо осторожным. В глазах Ремуса что-то блеснуло. — Я натренировался, — сказал он. — Сейчас ты даже и не заметишь. — Боишься, что я сбегу? — Сириус усмехнулся. — Не переживай, я никуда не денусь до тех пор, пока нужен Гарри. — Я так и понял… Сириус помнит, как он резко расслабился и, сам того не замечая, вернулся к привычным перепалкам с Ремусом. Ремус казался чужим, делал выборы, которые Сириус не мог понять, рассказывал такое, чего Сириус никак от него не ожидал, и все равно остался тем же. То, как он говорил, как звучал его голос, все его повадки все еще были там. Это было по-настоящему странно, но на секунду Сириусу показалось, что не было всех этих лет, прошедших мимо. — Почему ты не забрал его? — спросил Сириус, вспомнив, как наблюдал за Гарри, жившим в доме своей тети. Он вспомнил, как с ним обращались, и как загорелись глаза Гарри, когда Сириус сказал, что он может жить с ним — с полнейшим незнакомцем, которого Гарри еще несколько часов назад считал убийцей. Джеймс бы не хотел, чтобы его ребенок рос в таких условиях. Ремус отвел взгляд, в его глазах сверкнуло отражение бьющего в окно солнца. — С тетей он был в безопасности. — Ремус, — не унимался Сириус, — почему ты не забрал его? — Дамблдор сказал, что ему надо остаться с родственниками. Сириус прищурился. — Ремус. — Я ему никто, даже не крестный, всего лишь старый друг его родителей. С чего бы мне забирать его? Кто бы такое допустил? Сириус выдохнул через нос, борясь с желанием перегнуться через стол, схватить Ремуса за шиворот и встрясти его. — Ремус. — Я оборотень, Сириус, без денег, без перспектив и без опыта воспитания детей. Со мной он не был бы в безопасности. — Ремус! — Ладно! — Ремус резко развернулся и ударил ладонями по столу, в его взгляде мелькнуло что-то опасное. От этой внезапной вспышки сердце Сириуса устремилось куда-то вверх по горлу. — Я не мог вынести этого! Не после всего, что случилось! — Из-за этого, — мрачно сказал Сириус. — Из-за всего, что случилось, Лунатик! Ты должен был убедиться, что он останется с кем-то, кто любит его, и это уж точно не Петунья — ты знаешь ее! Ремус издал поистине жалкий звук и обмяк на стуле, вся злость испарилась буквально за секунду. — Ты так уверен, что я бы любил его… — прошептал он. — Но я не был в этом уверен. Я не думал, что во мне осталось хоть что-то, Бродяга… Джеймс и Лили погибли, я думал, что Питер умер предателем, ты был в Азкабане… Война внезапно закончилась, но чрезвычайное положение не отменяли до тех пор, пока не поймали последнего Пожирателя — спустя несколько лет! Они как гребаные тараканы… Я не мог найти работу; я понятия не имел, как быть взрослым, который не сражается… Сириус терпеливо кивал, слушая его, а потом мило улыбнулся. — Ну и херню ты сейчас выдал, Лунатик. — Иди нахуй, — огрызнулся Ремус, тыкая в него пальцем. — Посмотри на себя. Думаешь, лучше меня? Ты не единственный, кто страдал, Сириус. И Сириус предполагал, что так и было. В то время он не был готов услышать что-то подобное, и у него ушло до ужасного много времени, чтобы понять, что дело было не в том, кому больше досталось, а в сочувствии кому-то, кто мог оказаться слабее, когда речь заходила о том, чтобы взять себя в руки и делать то, что должно. Что все, через что прошел Ремус, наверное, было не отговоркой, а причиной, что в его поступках не было эгоизма или беспечности. Что если кто-то говорит «я не могу это сделать», то это не трусость, не то же самое, что и «я не хочу этого делать». — Давай я устрою тебе вечеринку жалости, — ядовито ответил Сириус. — Я прошел через то же, что и ты, но только я был в тюрьме, а ты был на свободе. Я сидел там, годами, и мечтал о том, чтобы быть с тобой, с Гарри, мечтал о том, чтобы увидеть, как он вырастет и станет человеком, которым Джеймс мог бы гордиться. И у тебя все это было, готовое, только руку протяни, и ты все равно съебался на двенадцать лет, даже не поговорив с ним. Ремус жестоко улыбнулся. — О, а когда я все же поговорил с ним, мне было пиздецки больно, Сириус, — со смешком сказал он. — Я бы не вернулся, если бы не узнал, что ты сбежал. Потому что я знал, стоит мне посмотреть на него, все, что я буду видеть — тебя в ебаной тюремной камере. Для Ремуса было не в новинку показывать уродливую сторону своих мыслей, они с Сириусом частенько так делали, когда были подростками. Удивительно, сколько всего ты не знаешь о человеке до тех пор, пока он не выложит перед тобой все свои потаенные мысли и чувства. Удивительно понимать, что ты не один несешь с собой груз, которым никогда не будет принято делиться с остальными. Еще никогда Сириус не чувствовал себя так близко к Ремусу, как когда они говорили о трудностях, которые испытывал Сириус, когда продирался через все чистокровные установки, которые в него вбили родители, или когда говорили о тайной ярости Ремуса, которую он испытывал к своему отцу, потому что он частично был виноват в нападении Сивого, или когда обсуждали противоречивые чувства Сириуса к его младшему брату, или когда говорили о том, как Ремус боялся самого себя, когда месяц близился к полнолунию. Сириус не думал, что у него все еще были какие-то привилегии касательно темных секретов Ремуса. — Он не виноват в том, что произошло, — нахмурившись, сказал Сириус. — Он всего лишь ребенок. Он тоже страдал. Может, даже больше. — Думаешь, я не знаю? — горько спросил Ремус. — Я не сумасшедший, Сириус. Конечно, он не виноват. Но я не был так уверен в том, что вред, который я причиню ему, будет меньше, чем все, что с ним могла сделать Петунья. Какое-то время они сидели в тишине. Сириус не знал, что сказать. Вплоть до сегодняшнего дня он думает, что Ремус должен был попытаться. Он все еще думает, что тот бы отлично справился с Гарри, если бы только доверял самому себе чуть больше. Но в конце концов, Ремус искупил свои ошибки в десятикратном размере, и глядя на все сейчас, нет смысла винить его за сомнения, которые он испытывал в двадцать два. Их сыну сейчас двадцать, и Мерлин знает, он все еще большой ребенок, даже если иногда ему хочется верить в обратное. — Ну, тебе придется как-то решить эту проблему, Лунатик, — заявил Сириус. — Потому что Дамблдор может катиться нахуй, мне плевать. Гарри останется с нами, и мы вернем все потраченное время, нравится ему это или нет. Ремус ошеломленно поднял на него взгляд. — С нами? — наконец спросил он. — Мы? — Оу. — Сириус тоскливо улыбнулся. — Мне стоило спросить еще в самом начале? Друг или возлюбленный? — Я… Как ты захочешь, Бродяга, — отрывисто сказал он. — Как тебе нужно. Я не думал, что ты захочешь… — Лунатик, отвали, — сказал Сириус и закатил глаза. — Я пиздецки злюсь на тебя. Но я пообещал, что не брошу тебя, помнишь? Я держу свои обещания. На губах Ремуса расцвела медленная улыбка. — Ах, да, Кризис Сексуальной Ориентации Восьмидесятого. Один из многих, что были у Сириуса за всю жизнь. Первый случился на пятом курсе — они начали встречаться на летних каникулах, и Сириус здорово испугался, внезапно осознав, что все, о чем он мечтал годами, наконец становилось правдой. Потом, на шестом курсе, когда они только наладили отношения после инцидента с Нюниусом, Сириус боялся причинить Ремусу еще больше вреда и свалил все это на изменчивость своей ориентации. Это самый долгий период, когда они были порознь, не только как друзья, но и во всем остальном, и тогда Сириус натворил много глупостей, о которых он даже не хочет вспоминать. Следующий случился после их выпуска и около-суицида Регулуса, это полностью сломало Сириуса, заставив его усомниться в том, как он обращался со своим братом, которого он ставил после Ремуса, а потом и после Джеймса с Питером. Его накрыло поистине постыдным осознанием, что он был самым настоящим монстром, который не заслуживал всей той любви, что дарил ему Ремус. И последний был летом 1980-го, когда Джеймс и Лили стали родителями, а Сириус впервые понял, что это конец. Что если они переживут эту войну, то он останется с Ремусом до самой смерти. Когда тебе двадцать один, то кажется, что «до самой смерти» это целая вечность, и Сириус не думал, что он сможет жить без Ремуса, но он также и не знал, сможет ли жить с ним до скончания времен. Незнание того, будет ли у него возможность узнать, кто он, поэкспериментировать, рассмотреть другие варианты пугала его до безумия. Ремус, пусть все у него будет хорошо, поддерживал его абсолютно во всем. С течением жизни подозрение, что он знал Сириуса лучше самого Сириуса только крепло в его сознании. — Ты изменился, — сказал Ремус, наклонив голову. — А ты думал, что после всего я останусь таким же? — спросил Сириус. И он чувствовал горечь, но на деле его слова просто прозвучали грустными. Он помнит внезапную волну паники, накатившую на него при мысли, что Ремус, может, тоже поменялся и больше не был кем-то, кто принял бы Сириуса обратно в свою жизнь с прежней легкостью. Что Сириус был теперь слишком старым, слишком поломанным для него. — О, нет, я быстро выучил, что если и есть какие-то ожидания, то Сириус Блэк разорвет их в клочья. — Теперь это звучит так, будто я какое-то разочарование. — Я больше думал о том случае, когда Школьный Совет запретил девочкам носить брюки как элемент школьной формы, — подправил его Ремус. — Женоненавистнические придурки, вот кто они, — проворчал Сириус, но от улыбки не удержался. Это был их четвертый курс, сразу после Рождественских каникул, и Сириус ждал, что студенты взбунтуются. И хоть многие девушки были недовольны таким нововведением, никто и пальцем не пошевелил, чтобы как-то исправить ситуацию. Так что, разумеется, Сириусу пришлось брать дело в свои руки. — Ты носил юбку до конца семестра, — продолжил Ремус, его улыбка становилась все шире. — Из солидарности. — Сириус кивнул и победно потряс кулаком в воздухе. — И еще я заработал свой первый поцелуй. Они улыбнулись, глядя друг на друга, и, может, лед между ними наконец треснул, может, кто-то мастерски сдул за раз пыль с их отношений, может, кто-то снова дернул переключатель. Но Сириус, если подумать, никогда не был сторонником переключателей, загорающихся лампочек и ясности в любом ее проявлении. Он просто почувствовал, как морская вода затекла ему в нос, щекоча его своей солью и затуманивая взгляд. Уровень моря, как и любовь Сириуса к Ремусу, повышался.

***

Сириус слышит, как открывается дверь, и выпрямляется; жидкость молочного цвета стекает по его лицу и исчезает без следа до того, как успевает забраться под воротник. — Что… А. — Ремус наклоняет голову, и его губы слегка подергиваются, одна рука все еще лежит на дверной ручке в кабинет Сириуса. — Опять, старичок? — Ты кого назвал старым, Лунатик? — спрашивает Сириус с улыбкой, театрально хватаясь за сердце. — Понятия не имею, о чем ты говоришь. Ремус оглядывает комнату — на полках бардак, на полу лежат раскрытые фотоальбомы, на столе разбросаны фотографии, бумаги и склянки. — Не стоило дарить тебе этот Омут, — бормочет он. — Мало того, что эта срань дорого стоит, так она еще и забирает у тебя все свободное время, которого, посмею заметить, и так не много. Ремус забыл упомянуть, что Омуты были не только дорогими, но еще и безумно редкими, и если они не достались тебе по наследству, то заполучить такой причудливый артефакт было задачей не из легких. Листы ожидания были забиты, и ждать можно было много лет. И это значит, что Ремус начал готовиться к этому заранее, чтобы успеть к шестидесятому дню рождения Сириуса. — Ревнуешь к собственному подарку? — спрашивает Сириус и медленно подходит к нему. Ремус следит за его приближением с легким удивлением. — Успокоишься, если я скажу, что я смотрел наши воспоминания? — Не знаю, — задумывается Ремус и улыбается, когда Сириус проводит ладонями по его груди и плечам. — Зависит от того, о каких воспоминаниях идет речь. Сириус смеется и качает головой. — Не о таких, пакостник ты эдакий. Или ты только на это и рассчитывал? Потому что если ты хочешь, то мы можем… Ремус закатывает глаза и фыркает. — Так. Я хотел сказать, что пришло письмо от Йена. Он вернется домой четырнадцатого. — О. — Сириус слегка удивленно улыбается. — В Каире управился? — Не знаю, у него письмо на пять страниц. — Он поднимает руку, в которой зажата стопка бумаг, сверху-донизу исписанная витиеватым почерком Адриана. — Там что-то о том парне из Боливии, который опять первее него нашел клад, я мельком глянул. Твой сын тот еще болтун. Весь в отца. Сириус улыбается и стряхивает невидимые пылинки с рубашки Ремуса. — Ты хотел сказать «твой сын». Кто здесь писатель? Это он в тебя такой. Ремус обиженно фыркает, но Сириуса так просто не проведешь — он видит в его глазах гордость. Не важно, сколько Блэковской крови течет в его венах, он похож на Ремуса гораздо сильнее, чем кажется. — Гарри уже знает? — спрашивает Сириус. — Он с ума сойдет. Между ним и Адрианом сложилась интересная динамика — война кончилась, Гарри было восемнадцать, и Сириус с Ремусом решили попытать счастья с еще одним ребенком; и так Гарри стал не то братом, не то третьим родителем мальчику. Сначала они не решались поднять эту тему, не зная, как Гарри вообще отреагирует, но он поддерживал их от начала и до конца. И, к удивлению всех, обожал Адриана слишком сильно, что никуда со временем не делось. — Предполагаю, что он получил такую же поэму, — говорит Ремус. — Может, даже длиннее, кто знает. Он единственный, кто читает их целиком. — Говори за себя, отец года, — дразнит Сириус. — Я читаю и запоминаю каждую из них. Это мило. — Это шантаж, — исправляет его Ремус. — Я прям вижу, как ты пересказываешь самые лучшие в день его свадьбы. Или позоришь перед его детьми, зачитывая письма, которые он слал из Хогвартса. — А ты был бы против? — Разумеется, — с усмешкой говорит Ремус. — Я не способен на такое предательство! Потому что я, как ты правильно заметил, отец столетия… — Года. — …и буду поддерживать и ценить своего ребенка. — Ладно, — говорит Сириус и игриво щурится. — Докажи. Прочитай письмо. Ремус вздыхает и шлепает Сириуса письмом по груди, прежде чем уйти. — Забей. О, и не забудь включить в черновик речи тот отрывок с его сном о Флитвике в трусиках. Сириус улыбается и качает головой, разглаживая пальцем помятые уголки письма. — Он все же их читает. Придурок. — Я тебя слышу! — раздается с первого этажа голос Ремуса. — Люблю тебя! — кричит Сириус. Ему кажется, что он слышит тихое «иди нахуй», но, может, это просто его воображение. Тот, кто называет себя «отцом столетия» в конце концов явно не будет использовать такие слова.

КОНЕЦ