одно утро на монпарнасе

      бьющие в распахнутое настежь окно лучи раннего утреннего солнца, режущие заспанные глаза и заставляющие близоруко щуриться, в это утро раздражали как никогда. она садится на подоконник, уткнувшись подбородоком в тощие колени и отодвинув тонкую занавеску, выглядывая на улицу. монпарнас, как всегда, прекрасен в своей грязной, отвратительной красе и борьбе за творческое начало. казалось, что нет на свете лучше места для искусства и бедного творца, чем этот квартал. с каждым днём Фагот всё прочнее укреплялась в мнении, что с чем более пустым сердцем здесь окажешься, тем глубже монпарнас заразит своей тягучей, богемной истомой.             к сожалению, её заполненное до отказа сердце не могло принять в себя что-то ещё. нет там места для ещё одной опухоли.             вишнëвая сигарета без фильтра медленно тлеет меж тонких женских пальцев, стряхивающих пепел из окна, а лëгкие нестерпимо жжёт, но без этого, кажется, уже не прожить, и Фагот хрипло смеётся, задыхаясь молочно-белым дымом: слишком много в ней лишних привычек и слабостей. слишком много в ней человеческого. рыцарь прячет лицо в угловатых коленях и под завесой тёмных волос, щелчком пальцев отправляя раковую палочку в окно после первой затяжки.       – для этого существует пепельница,– низкий, хриплый женский голос, раздавшийся над ухом, заставил Фагота испуганно дëрнуться, и если бы не чужая крепкая рука, сжавшая её локоть, то полетела бы она из окна следом за окурком. – д-доброе утро, мессир,– Воланд хитро, как лиса, улыбается, видя смущение своего рыцаря,– вы сегодня рано. – холод в моей постели заставил проснуться,– женщина усмехается, тяжело опустившись на стул и откинувшись на резную спинку, закуривая дорогую сигару– не чета тонким сигареткам регента из ближайшего магазина. – прошу прощения,– Фагот в почтительном жесте наклоняет голову, пытаясь скрыть лëгкую усмешку на вечно смеющихся губах,– как спалось, госпожа?       Воланд глубоко затягивается, через пару мгновений выпуская клубы дыма, скрывшие еë красивое лицо, в высокий потолок. длинные изящные пальцы настукивают энергичный джазовый ритм, который они услышали вчера в одном из многочисленных кабаре, коими монпарнас был усеян.       – очень неплохо, крепко и спокойно. а тебе, милая?       дьявол с наслаждением наблюдает как Фагот смущается, как подрагивают её пальцы, убирая прядь волос за ухо, как она нервно кусает губы, избегая смотреть на предмет своего обожания, будто одного пересечения взглядов будет достаточно, чтобы эта хрупкая утренняя идиллия рухнула. но Воланд смотрит на это совсем по-другому. это их раннее, зябкое утро, как и поздний вечер и глубокая жаркая ночь. эти мимолётные, ускользающие сквозь пальцы часы всецело принадлежат им, пока не проснётся остальная свита и маленькая квартирка не наполнится шумом, говорящими наперебой голосами и звонким смехом её любимого рыцаря.       – отлично, мессир,– отвечает Фагот, сглотнув ком в горле и сцепив пальцы в замок, наконец взглянув на Воланда и широко улыбнувшись, и в который раз дьявол невольно улыбается в ответ,– вчера вы были просто несравненны. – ты про танцы или про секс?       регент смеëтся, и свежие воспоминания о прошлом вечере вновь мелькают перед глазами во всех постыдных, восхитительных подробностях.       – и то и другое. – можем повторить, если есть желание. – вы про секс? – и про танцы.       Фагот улыбается и тянется к Воланду, упираясь ладонью в спинку стула и прижимаясь к её губам нежным поцелуем, тихо скуля от горячих рук, тут же забравшихся под её незастëгнутую рубашку. у дьявола руки нежные, но сильные, метящие глубокими царапинами и синяками, коими тело рыцаря было украшено уже по многу раз, но ей это только в радость.             Воланд разрывает поцелуй и поднимается на ноги, подходя к Фаготу вплотную и утягивая её в более напористый, не терпящий возражений поцелуй, кладя ладонь ей на шею и мягко сжимая длинными пальцами, и регент сипло смеётся от счастья, обнимая своего дьявола за плечи.             монпарнас тем временам потихоньку просыпается, сонно потягивается и высыпает на улицы своих готовых творить историю поэтов и художников, с их горящими глазами и отчаянным сердцами. и каждый со своей горячо любимой опухолью под рёбрами.