грехопадение.

      он ощущает себя жалкой тряпкой в ногах повелителя, готовой жадно вылизывать чужие пальцы, кланяться, разбивая в кровь собственный лоб. жалкая тряпичная кукла, всегда жаждущая того момента, когда её швырнут на кровать, прижав собственным весом.       — ну, что? — люцифер смотрит на него сверху вниз, подзывая к себе легким движением ладони, — иди сюда.       аластор, будучи всё ещё на коленях, послушно кивает и располагается меж чужих бёдер, ощущая, как чужие пальцы зарываются в его волосы, сжимают их загривке и тянут, заставляя склонить голову.       сердце колотится, в паху неистово горит, словно его завязали в туго затянутый узел, однако ему не давали команду, не разрешали прикасаться к себе, поэтому единственное, что остаётся — давиться воздухом и тонуть в похоти и вожделении, что потоком выливаются из всех адских котлов, стоит этим двоим остаться наедине.       люцифер отпускает чужие волосы, напоследок проходясь черными коготками по коже шеи, и укладывает его голову на своё бедро, прижав щекой к грубой ткани костюма.       — расстегни, — он взглядом указывает на ширинку, медленно облизывая губы. — без рук.       аластор в удивлении расширяет глаза, опуская взгляд на молнию, что была еле видна в полумраке комнаты. он заводит руки за спину, скрещивая их между собой. в эту же секунду он чувствует, как яркие золотые цепи быстро и туго стягивают запястья, своей тяжестью неприятно оттягивая их вниз.       он аккуратно обхватывает губами холодный металический язычок и пытается потянуть вниз. получается не с первого раза, но когда наконец слышится звук молнии, аластор расслабленно выдыхает и поднимает голову, в ожидании похвалы.       и люцифер хвалит.       он пару раз легонько похлопывает по чужой щеке и поглаживает костяшками пальцев, заглядывая прямо в глаза. аластор замирает, словно завороженный, не в силах отвести взгляд, тонет в этих океанах расплавленного золота.       в адских писаниях глаза владыки сравнивали с раскалённой магмой, что может стереть с лица земли целые города, не оставляя после себя ничего, кроме пепла. но аластор лишь усмехнулся, когда прочитал это сравнение. чепуха.       грешник уверен, что именно эти глаза выдавали в нём ангела.       через них, в отличие от желтых глаз остальных адских обитателей, словно просачивалось нечто возвышенное, чистое и божественное. словно то, до чего таким, как аластор, не дотянуться никогда.       — умничка, — самаэль шепчет еле слышно, только для них двоих. он проходится большим пальцем по нижней губе, размазывая помаду, и надавливает на острый подбородок, засталяя разомкнуть губы, — высунь язык.       если бы когда-нибудь аластору сказали, что он, самый могущественный из всех когда-либо прибывавших в ад грешников, будет стоять на коленях перед кем-то, он рассмеялся бы этому существу в лицо, а после выпотрошил его душу, пустив последние крики в свой радиоэфир.       но прямо сейчас он готов забыть обо всех чинах и регалиях, пока язык жадно вылизывает чужие пальцы, бёдра в предвкушении подрагивают, а член нещадно ноет без прикосновений.       аластор забыл о гордости ровно в тот день, когда его отымели в собственной радиорубке, звуки из которой просто чудом не были слышны остальным жителям отеля. тот день ярким следом впечатался в подсознание, словно оставленное на нежной коже клеймо от раскалённой стальной печати.       поэтому сейчас, когда его губ касается головка чужого члена, это не кажется чем-то неправильным или порочным. он с особым предвкушением обхватывает её губами, смотря прямо в глаза тем самым отвечая на жадно-изучающий взгляд. люцифер задерживает дыхание, а когда грешник делает первое движение, тот и вовсе откидывает голову, шумно выдыхая и закусывая губу.       ангелы всегда излишне чувствительны, думает аластор.       он вновь чувствует пальцы в своих волосах, что судорожно сжимаются и давят, опуская голову вниз. он с упоением купается в собственном подчинении, послушно опускается всё ниже, пока не становится слишком сложно дышать, а кандалы на руках не начинают ощущаться всё тяжелее и туже.       а затем он слышит сладкий стон.       боже, вся сталь в голосе люцифера пропадала в тот момент, когда он отдавался всей греховности происходящего, опускался до, казалось бы, низменного для ангела, но такого сладкого и притягательного для дьявола.       в какой-то момент аластор чувствует, как немеют губы, как устают щёки и язык, но давится, лишь бы услышать ещё немного этих восхитительных стонов и горячих выдохов, от которых не только тело, но и разум мутнеет.        — встань, — люцифер говорит чуть медленнее.        ощущает каждое прикосновение. да, возможно, не так ярко, как самаэль, но каждая клеточка тела послушно реагирует на любые движения и касания.       поэтому сильные руки люцифера, бросающие его на кровать, он ощущает в полной мере.       кандалы на руках с раздражающим звоном наконец исчезают, а это значит, что ему наконец позволено блуждать руками по его спине, судорожно расстёгивать пуговицы на рубашке и путаться кончиками пальцев в золотистых прядях. он слышит звук пряжки ремня на своих брюках и в эту же секунду выгибается, когда люцифер сжимает его прямо через брюки. мучительно. тесно.       аластор привык ко всем новым пожеланиям люцифера, поэтому, когда его заставляют встать на четвереньки, он послушно становится, не смотря на подрагивающие от волнения и предвкушения руки.       с люцифером х о р о ш о .       он искусный любовник, у него не дрожат руки, голос, он знает чего хочет прямо сейчас, и иногда кажется, что он знает, чего хочет аластор: куда надавить, поцеловать, ударить или прижать. он словно читает мысли, из-за чего по-особенному волнительно.       люцифер — никто иной, как дьявол, в чьих объятиях исключительно хорошо.       — смотри в зеркало, chéri, — люцифер проходится острым языком по кончику его уха и давит рукой на шею, заставляя прижаться к кровати.       у стены было огромное зеркало, обрамлённое массивной белой рамой, покрытой витиеватыми золотыми узорами. оттуда на грешника смотрит он сам. с растрёпанными волосами, размазанной помадой на лице, искажённом от удовольствия и боли.       всё, что происходит сейчас, аластор не может назвать никак иначе, как блядство.       он чувствует внутри себя сначала пальцы, что резко проходят всё глубже, грубо растягивая и надавливая на стенки. затем неожиданно скользкий язык, мягко вылизывающий и обжигающий. аластор прогибается в пояснице, закатывает и прикрывает глаза от удовольствия, но в эту же секунду чувствует как начинает гореть щека.       удар.       — кто разрешил тебе закрывать глаза, блять, — люцифер сжимает руку на шее, чуть крепче вдавливая в кровать, — я сказал смотреть.       и аластор смотрит.       наблюдает, как собственное тело содрогается от каждого грубого толчка, как разъезжаются в сторону бёдра, как обессилено открывается рот из которого вырываются лишь нечленораздельные стоны и «ещё», «да», «пожалуйста» «умоляю»       люцифер заботится. несмотря на грубые толчки, он нежно проходится по спине, время от времени смотрит на аластора через зеркало, будто безмолвно спрашивая: «всё хорошо?»       хочется выть, сказать: «да, всё хорошо, пожалуйста, не жалей, сильнее, грубее» — и подставить щеку под очередную пощёчину.       он чувствует удар по бедру, волной обжигающего пламени проходящий по телу. второй, что чувствуется ещё отчётливее. блять, да.       аластор дышит всё глубже и быстрее, ощущая, как вот-вот достигнет кульминации. он сжимает руками простыни, не зная, за что ухватиться, и стонет.       — давай, mon cher, — голос люцифера соблазнительный, низкий, с этой невыносимо горячей хрипотцой, словно звучит не в комнате, а лишь в его голове. аластор не может оторвать взгляда от люцифера, — сделаешь это для меня?       он наваливается сзади, плотнее прижимается к его спине и кусает в изящный изгиб между плечом и шеей. острые зубы вонзаются в плоть, люцифер чувствует на языке вкус адской крови и самозабвенно стонет. она горькая, в отличие от ангельской, и терпкая, будто пропитана всеми совершёнными грехами.       боль вновь смешивается с наслаждением, проходя мурашками по телу от языка, зализывающего очередную рану. грешник не знает, какое из чувств преобладает. они все, словно стремящиеся одержать первенство, смешивались, яркими вспышками разгораясь внутри.       в комнате раздаётся громкий крик. аластор жалобно хнычет, чувствуя, как пульсация мелкими, частыми волнами расплывается по телу. его пробивает крупной дрожью, которая смешивается с часто-часто бьющимся сердцем. он держится на коленях из последних сил, вбирает воздух и выдыхает с очередным несдержанным стоном.       люцифер гладит его по бёдрам, хватается за талию и спустя пару грубых толчков кончает следом, пачкая чужую поясницу. сил что-то говорить попросту нет, вместо этого лишь тяжелое дыхание обоих, сливающееся в тишине комнаты.       аластор заваливается на бок, наконец расслабляясь и размякая на кровати, среди мягких шелковых простыней и одеял.       — ты прекрасен, — люцифер целует его в плечо, поднимаясь дорожкой ленивых, нежных поцелуев до самой шеи, — я могу поклясться богом, ты просто восхитителен.       — ты действительно будешь упоминать бога сейчас? — аластору смешно, он улыбается и разглядывает чужое лицо, которое сейчас совсем близко, — это слишком даже для меня.       — много болтаешь, для человека который раз десять выкрикнул «господи», — люцифер самодовольно усмехается и припадает к его губам.       они оба лежат; уставшие, измотанные, но полные чувств, что выливаются через край.       поцелуй совсем не похож на секс: он нежный, трепетный, без единого следа той похоти, что творилась только что. они растворяются друг в друге, нежно гладят, отдаются без остатка. даже вознесение на чертовы небеса, думает аластор, никогда не принесло бы столько удовольствия.       а сейчас они лежат, касаются рук друг друга кончиками пальцев, смотрят глаза в глаза и медленно тонут, вовсе не желая спасаться.