Одна ночь и один день с Саидовой и Франек

      Люба Польшу обожала, не побывав там ни единого раза и ограничиваясь Сенкевичем и рассказами матери об автобусных турах времен ее юности. Она знала по-польски несколько слов, но этого ей хватало с лихвой. Люба не знала, чего в ней больше — русской крови или памирской, но надеялась, что руссской: родня отца ее раздражала попытками говорить с ней на языке, который она забыла еще в детстве, прилипчивостью и бесконечным «Красавица…», вслед за которым шло очередное ценнное указание по поводу будущей семейной жизни. В общем, ой.       Она поступила на Хорс и это было правильно — Люба всегда хотела известности. В одной комнате общежития помещались лишь два человека — это тоже радовало: и поспать можно (все-таки один человек не может издавать такого шума, как, скажем, целый класс), и поговорить. Соседкой оказалась девочка из параллельного класса, которая чуть ли не бежала по лестнице, вопреки стрелкам часов, показывающих двенадцать ночи.       Они подружились спустя неделю, когда Любу в очередной раз одолел лунатизм. Она вылезла из постели, протопала к двери, включила свет и, в ответ на возмущение вскочившей соседки, выдала со слезами в голосе: — Чего тебе от меня надо? Соседка выругалась, схватила Любу за плечи и поволокла к ее постели. Когда девочка наконец проснулась, то немного полежала с закрытыми глазами, слушая бурчание соседки. Она открыла глаза и первым увидела огромные черные глаза и светлые брови. У девочки были длинные русые волосы, холодно поблескивающие при ярком свете. — Проснулась, лунатичка, — проворчала она. — Что, опять? — смиренно спросила Люба. — Обычно я встаю в июле, не ожидала, что так будет в сентябре. Извини… — Ничего, — пожала плечами ее собеседница. — в следующий раз, пожалуйста, включай две лампочки, а не все сразу, а то совсем уже фашистский застенок получается. — Обещать не могу, ты лучше купи маску для сна! — И беруши, ага! Меня, кстати, зовут Малгожата. Малгожата Франек. — Люба Саидова. А ты откуда? — Из Слюдянки, — отрывисто сообщила Малгожата. — О, — отреагировала Люба и постаралась перевести тему: — А ты была когда-нибудь в Польше? — Была, конечно. — Расскажи! Расскажи, пожалуйста! — попросила Люба, подавшись вперед. — О Варшаве? — О Кракове.       И Малгожата начала рассказывать. Она говорила и говорила, а Люба впитывала ее слова как губка воду, изредка вставляя что-то свое — то, что она знала от матери. — А в костеле святого Франциска находятся мощи святого Максимилиана Кольбе, — вдруг сказала Малгожата. Люба вздрогнула: — Не находятся. — Что, прости? — Не находятся, — повторила Люба. — Святой Максимилиан Кольбе сгорел в печи. И она стала выуживать из памяти все то, что она знала об этом святом. Малгожата бледнела. Наконец Люба спросила: — Или мы говорим о разных людях? — и Малгожата закрыла лицо руками. — Какой стыд! Господи, какой стыд! — повторяла она. — Как я могла забыть! — Успокойся, — сжала ее ладонь Люба. — Ты ошиблась, такое бывает. Главное, что теперь ты этого не забудешь. Пожалуйста, рассказывай дальше!       И Малгожата продолжила. В общем, утром две девочки, позевывая, плелись в столовую в надежде на чай с жасмином.