Я буду твоим [ангелом]

Аня была вовсе не Гавриловна, а Евгеньевна, но её боязнь как крылом обмело. Неожиданное тепло объяло душу. Она опустилась на колени рядом с ангелом, разглядывая его. Бедный, бедный. Красивый, в точности как слетевший с той самой фотографии. Только вместо мундира худая, тонкая рубаха, местами изорванная, и штаны на босу ногу. А лицо — благородное, аристократически бледное и светлое, с пушистыми усиками и бакенбардами, с растрепанными русыми волосами, где у лба запутался снег. Снег? Аня протянула руку и позволила себе ощутить под пальцами мягкость этих шёлковых волос. Вытащила немного пёрышек. Ангел не сводил с неё голубых глаз и как бы переплетался с ней взглядами. Какое чудо. Не ощущая в нём ничего злого, Аня по-скорому вытащила из сумки пачку салфеток, чтобы обтереть ему грязь и кровь, но ангел перехватил её кисть своей — тонкой, но сильной и тоже на удивление тёплой. Шепнул: — Мне не привыкать, Аннушка. Они на меня каждую ночь слетаются. — Кто? — не понимая, почему, Аня не смела выпустить руку. — Бесы. — Ясные и чистые глаза померкли под опустившимися ресницами. — Бесы изводят. — За что? Кто ты? — Всё же стоило набраться мужества, чтобы прояснить ситуацию. Он опять вскинулся на неё, на сей раз с печалью. — Не помнишь меня, милая, что ж. Немудрено. А я о тебе каждый день молюсь. И вот — не чаял увидеться, а увиделся. Вновь. Сашей я был до расстрела. Сашей Романовым. — Что?! Саша. Перед глазами Ани маякнул яркой, сумасбродной вспышкой её придуманный бал, а ещё — тот, по ком она сохла со старших классов школы. С тех пор, как начали изучать историю двадцатого века. Александр Александрович Романов. Младший сын одного царя и брат другого. Участник Первой мировой войны, погубивший свой кавалерийский отряд и с позором сдавшийся в плен. Потом — гласила биографическая справка «Википедии» — был обменян новой властью на четверых пленных прусских генералов. О его дальнейшей судьбе, в отличие от печальной участи родных в документах значилось мало. По воспоминаниям некоторых большевиков — он был среди казнённых у бастионов Петропавловской крепости. Да вот тела так и не нашли, сколько ни пробовали вести раскопки. Говорят, Александр Романов так и не отрёкся от престола после царя и среднего брата, де-юре оставшись в анналах истории Александром IV... А ещё Аня знала, признавала, что наяву, или нет, не наяву, а в удивительном сне, который она сейчас видела — и когда только успела задремать? — Саша оказался куда краше, чем на той последней фотографии перед отправкой на передовую. Но всё это принять на веру было сложно. — Вам... Александр, помощь нужна. Врачей. Профессиональная. — Сердце еле выталкивало слова, так сильно было волнение. Ещё бы! Аня и на живых парней-то смотреть не могла! «Один Романов в голове» — так стыдила мама, убеждая пойти на свидание с соседом. Но как быть с кем-то другим, если любишь... Его! Это же предательство. — Вы посидите тут, не двигайтесь, а то кровотечение усилится. Я позову... — Не покидай меня, Аннушка. Сегодня — не покидай. — Саша удержал запястье, не жёстко, но настойчиво. — Я о тебе так мечтал на шпиле, я, — он протолкнул комок в горло, — позволь мне объясниться! Прими исповедь. Ты моя единая любовь, в жизни и в смерти, и в искуплении. Мне иной и радости нет — тебя увидел. Позволишь? Как она могла отказать ангелу? И Аня робко кивнула, не ведая, на что идёт. Всполох. Будто сердце отбивает такт в обратном ритме. Сквозь вязкую бездну времён. Крутит назад обветшалую киноплёнку. Смена и смена и смена эпох до той, когда всё было ещё мирно и по старому, транспорт тянули кони и уголь, а в алфавите — на дюжину букв больше. Дворец Апраксиных и тайный визит авнустейшей особы. Смеющиеся голубые глаза, а щёки рдеют углями от стыда и счастья. — Я люблю вас. Я люблю тебя, Аня. О боже! Боже, боже, боже. Хочется спрыгнуть с тахты и убежать, закрывшись ладонями от этого постыдного счастья взаимности с ним! С ним. С великим князем Александром Александровичем. Но воспитание заставляет сидеть смирно и помогать себе лишь, гладя маленького комнатного шпица. Это всё сестра, Зойка, это она устроила им свидание по просьбе князя. Сашеньки. Сашенька, если хватит сил поднять глаза, большой и сильный, сидит напротив, теребя перчатки, и смотрит, и смотрит неотрывно, и горит одним взором. Ах, Сашенька! Как же он хорош. — Что вы, Александр Александрович. Полноте. Вы меня смущаете. Это же мезальянс. — К чёрту происхождение! К чёрту монархию! — Не смейте! — От его слов жуть берёт. — Вас царь накажет! — Мы с Ники неразлучны! Он привык сызмала исполнять все мои прихоти. Я буду просить благословения на наш брак. Аннушка, всё сложится наилучшим образом. Верьте мне. — Как верить этому, Александр Александрович! Вы до греха меня доведёте! Хочется, хочется, хочется его всего, так сумасбродно хочется, что разум мутится. Что с этим делать — страшно представить. Но без него и жизни нет. Великий князь бесстыдно касается кожи на тыльной стороне голой ладони и оттого морозец пробегает к плечу. — Анна Гавриловна, никогда. Я буду вашим ангелом. Всполох. Огонь. Ещё огонь. Огонь далеко от Петрограда. Война заставляет бросить куклы и нянчиться с солдатами. Как мать и сестра, по примеру царской семьи Аня облачается в белое. И идёт пачкаться в чужой крови. Саша едет на фронт. Завтра. Она вырывает у судьбы скупые минуты наедине и исступленно целует ему руки. — Любимый. Святейший. Почему — тебя? Ведь ты можешь не... — Не могу. — И у себя, и у неё Александр Романов вырывает по куску из сердец и подвешивает на цепях долга. — Нужно быть примером для армии. — Но почему в Пруссию, за что — в самый котёл? — Я там нужнее, чем во дворце. И вдруг так станется, что верой и правдой я заслужу у Ники милость быть с тобой, пока смерть не разлучит нас? — Смерть уже так близка!.. Аня плачет, хоть это и не к лицу графине Апраксиной. Графиня Плаксина какая-то! Но когда война забирает Сашу, на другое духа не остаётся. Николай Александрович не позволил им повенчаться. Что неудивительно. Дети царей женятся лишь меж собою. Но Саша не только красив и порядочен, но и порядком упрям. Аня уже это поняла. Отказ двум королевским домам Европы, ради кого? Ради неравной ему глупышки. А теперь вот — война и мятежные настроения. Она поднимает глаза и смотрит на него. Саша, безмерно близкий и ныне столь же далёкий, протягивает, вставляет в раскрытые руки изумительной работы шкатулку. Серебром плетённые листья и яблоки, а в навершии сердце. Тонкие, точёные руки с проступающими жилками щёлкают механизмом, и шкатулка начинает играть «Гори, гори, моя звезда». Слёзы катятся звездопадом, и душа молет об одном: «Не покидай, не покидай, не покидай». Точно бы чует, что видится с ним в последний раз. — Я писать тебе буду. Как можно часто. Анна Гавриловна, утешься. Аня падает на грудь мундира, золочёные пуговицы холодят щёки. Сашины руки обнимают голову. — А если ты погибнешь, Саша? — Вернусь к тебе ангелом, светик мой. И буду заслонять тебя крылами от всякого зла. — Не хочу ангелом. Не погибай, — молет Аня, отсчитывая жестокие минуты до расставания. Саши скоро не станет в Петербурге. Долг мужчин — война. Женщин — тревоги. Его письма редкие и горячие, пропахшие пороховым дымом сквозь бумагу и тьмы безрадостных вёрст. Каждое, как драгоценный камень, Аня кладёт в шкатулку. «Здесь, под грохотом артиллерии, пока мои драгуны наслаждаются передышкой, пишу тебе, Аннушка, и минуты близости для меня милее жизни — отними от неё час, но дай минуту на строчки тебе — и отпрыск царский станет счастливее собаки»... «Милая, милая, драгоценная возлюбленная! Как бы тяжело ни приходилось, помню я о своём обещании хранить тебя от всякого зла, и вот, на мне доспех, пробить который неспособны ни штык, ни пуля — ведь не годится мне, князю, допустить, чтобы моя княгиня лила обо мне слёзки»... «От боя к бою мы тесним неприятеля. Мои братцы хороши, но и я не уступаю им — будет чем гордиться перед тобой по возвращении»... И однажды — тишина. Полгода — ни весточки, разве что из Зимнего доходят слухи, что Александр, дескать, погубил свой отряд, безрассудно атаковав превосходящий по силам прусский, и сдался в плен. Война есть война. У неё на каждого своя отпевная. Аня разучивается улыбаться. Поверить в то, что Саша мог поступиться храбростью и жизнями солдат не хочется. Недовольство Верховным командованием растёт. В стране вспыхивает революция. С содроганием Аня узнает от ликующей Юсуповой, что царь отрёкся от престола. — Теперь войне конец! — кричит Лиза, ещё так недавно строившая глазки великим князьям. — Долой самодержавие! За царём отрекается его средний брат, а о Саше по прежнему нет вестей. Война словно перекатывается на петроградские улицы. Тут и там доносятся лозунги о смене власти, брань в адрес аристократии и царской семьи. Слышать это больно, но как бы ни вышло, Аня знает, что никогда не уедет отсюда в эмиграцию. Как в таком случае её отыщет Саша? Шкатулка становится намоленной святыней, а любовь — единственной ниточкой связи с дорогим Сашей. Раньше Аня не умела видеть сердцем, а теперь приходится. И сердце подсказывает: жив. Жив. Жив. В один из хмурых дней — Аня не помнила, куда она шла тогда — перед ней предстаёт незнакомец в шляпе и вручает письмо. Аня чуть ли не чувств лишается, когда видит Сашин почерк. Его нелегко узнать — всегда чёткий и твёрдый в этом послании он будто запинается. Буквы разъезжаются кривыми каракулями, но слова разобрать можно. «Любимая Анна Гавриловна! Прости меня, что тревожу твой покой. Пишу тебе, возможно, в последний раз. Но оправдаться мне больше ни перед кем не случится — те, кто меня содержат, не дадут, а перед Богом я чист. Прошу тебя не сомневаться в том, что я тебя люблю, и так же ясно в том, что всё, случившееся со мной, произошло без моей на то воли. Я был ранен при атаке, в которой соседние отряды не поддержали нас, а дезертировали, и моих драгунов перебили в то время, как я не мог ничем на то повлиять. Пальцы плохо слушаются, доктора у прусаков те ещё профаны, а содержание в плену недостойно человека. Можешь себе представить, чтобы родственник прусского короля был заперт в холодную клеть, подобно крысе? Но ты удивишься второй раз, когда я скажу тебе, родная моя, что нынче я в России. Что меня силой вернули туда, куда я сам стремился душой и телом. Что здешние условия нисколько не лучше прусских решёток. Они хотят, чтобы я подписал отречение, тычат в меня бумагами денно и нощно после пыток. Но мою подпись теперь не так легко узнать и легче подделать, поскольку я никогда не пошевелю моей искалеченной рукой, чтобы совершить эту мерзость по примеру братьев. Я останусь верным престолу Российской империи, что бы они со мной не сотворили. И я останусь верным тебе, милая Анна Гавриловна. Вспоминаю твои серые, искренние глаза, как небеса, которые я ныне вижу редко. Вспоминаю прикосновения к твоим светлым волосикам — для меня то было сродни скачке по овсяному полю, когда светишься с седла, обласкаешь колосья — и вот она, Родина. Эти мысли помогают мне стоять перед судьбой и палачами. Меня не выпустят живым, но над моей могилою будет светить одна твоя звезда. Я же навеки твой преданный ангел Александр IV, Царь и самодержец Всероссийский». ...Аня Апраксина пришла в себя и осознала, что её колотит от горя. Саша молчал и смотрел, и судя по всему, её видение длилось не дольше нескольких минут. Слёзы давили на горло, не давая слова сказать, а когда она, наконец, справилась с эмоциями, то смогла пролепетать только: — Тебя убили? Расстреляли? — Да. Здесь, неподалёку, — признался Саша. — Опять я заставляю тебя плакать, а ведь клялся... — Как это было, Саш? — Аня укрепилась духом. — Тебе правда хочется это узнать? — Я уже знаю слишком много.