Казань-Ленинград

Вову пихают в толпе на площади рядом с вузом. Какой-то увеселительный спектакль — виднеются цветастые костюмы, он цепляет слова из какой-то постановки и грубое контральто. Он сидит в концертмейстерском классе, лопатки дерет от боли, волосы на висках прилипли, а уши вянут от замечаний преподавателя. — Ты же перекрикиваешь первую скрипку, — мужчина теряет терпение и указывает рукой на дверь, — Свободен. Я отмечу это в твоей ведомости. Наверное, это моветон, думает Суворов. Но ему поперек горла костью встает, инстинкт горит в голове, на языке и в сердце, и он брыкается, не дается хрупкой шеей под гильотину. Все в консерватории идет по пизде. Разваливается, а Вова страется собрать на лету, лепит куски. Кажется, делает только хуже. Суворов бредет по оживленной площади. Где-то рядом слышится хрипловатый, звучный голос. Вова отстраненно глядит поверх голов, и замечает знакомую формовку. Тот щербатый с тамбура присел на картонку, крутит стаканчики с шаром и заговаривает зубы прибаутками. Наперсточник проклятый. Сверкает глазами, Суворов толкается вперед, пробираясь ближе, как мотылек на свет. — Три рубля, дядь, — Володя опускается с ним на один уровень. Кащей стреляет исподлобья глазами, Суворов на мгновение замечает в них какое-то прояснение. — Три так три, — Кащей виртуозно перекатывает шарик между пальцами, оценивая настроение народа — разносится гулкое одобрение — и он пружинисто кивает, накрывая шар стаканом, — Смотрим внимательно — выигрываем обязательно! Вова не отрывает глаз от быстро скользящих стаканов, а Кащей не сводит глаз с него. Широко улыбается, подмигивает в толпу. Суворов абсолютно точно уверен, но когда Кащей приподнимает стакан, шарика там не оказывается. Володя хмурится, злостно вскидывает голову. — Никого не заставлял, пистолет не наставлял! — Вова слышит в его голосе насмешку и поднимается на ноги, смотрит на него сверху и начинает втискиваться между людьми. — Русская рулетка, кремлевское лото — выигрываешь кофту, а может и, — раскатистый голос вдруг прерывается, когда из толпы кто-то выкрикивает «менты» и неконтролируемое скопище дичает, жрет падаль и ревет. Суворов пугается, застывает столбом и дергает на себя футляр, прижимает к груди и старается не повалиться на землю. Его ухватывают за капюшон и тащат, расталкивая людей. Володя жмурится, локти оттопыривает и за руку на куртке цепляется мертвой хваткой. Вова распахивает глаза, когда они вываливаются из толпы. Спотыкается, замирает и пихается, оттаскивая руку на капюшоне. — Успокойся! Угомонись, сказал! Кащей силком тащит его, отбивая руки, заталкивает в подворотню. Милицейские на площади привлекают больше внимания, и их не замечают. Вова перехватывает подлетевшую скрипку, загнанным волком смотрит на Кащея, а тот ему единственный выход перегораживает. Кащей в шаг сокращает между ними расстояние, хватает Суворова за грудки и шипит ему в лицо. — Мусорнешься — я тебе твою скрипку в жопу запихаю, подбородником вперед, — Кащей прыгает взглядом по лицу Володи, а тот молчит, хохлится, старается отпихнуть. Костя его как тряпку встряхивает и отпускает. — Хата есть? — Вова оскорбленно приподнимает брови на него. — Я тебя не пущу, — глухо огрызается Суворов. — Куда ты денешься, — Костя за шкирку хватает Володю, ведет вглубь закутка и изящным жестом режет ножом проволоку забора. Они вылезают где-то у парашника гастронома, Кащей подталкивает его, мол, веди, — А я могу быть очень вежливым, если меня слушаются. Вова хмуро косится на него. Невольно сравнивает себя с Сусаниным. Забавно бы получилось. Но больно нож у него острый и слишком легко он им владеет. Хата оказывается скромным общежитием при вузе. У Кащея аж морда засветилась — еще лучше. — Только тебя не пустят, — Суворов поправляет куртку, отряхивает от налипшего снега футляр, — Старый ты слишком для студента. — Да? — Кащей вздергивает брови и тянет губы. Вова жмет плечами, а Костя ему затрещину хлопает. Суворов губы поджимает, пытается угрожающе выглядеть, но на Кащее это не работает. — А ты меньше пизди, я еще так, пожалел тебя, — Костя озирается и хватает Володю за шею, — Показывай, че тут у вас, черный ход какой может. Проходят они через курилку с торца, которая ведет к прачечной. Почти без свидетелей добираются до комнаты Суворова. Не считая сутулого силуэта около толчка. — Как зовут-то тебя? — Кащей прямо в плаще усаживается на табуретку. Она скрипит, Костя приваливается спиной к стене, а Володя греет руки под горячей водой, — Башка ты соломенная, кто ж отогревает так? Тромб оторвется в мячике твоем и все — кирдык. Костя хватает вафельное полотенце с раковины, добавляет холодную воду и подставляет под нее краснющие руки Суворова. — Разминай. Аккуратно, — Кащей ровным движением смачивает полотенце более горячей водой и накрывает им ладони. — Вова я, Суворов — он шмыгает носом, сжимая и разжимая пальцы. — Вот видишь, Вовочка, как приятно-то, когда к тебе с душой, да? Я Костя, — Кащей посмеивается и обратно опускается на табурет, забрасывая одну ногу на другую. Когда Суворов отогревается, он кивает Кащею на холодильник: — Все, что найдешь — твое, — и склоняется на футляром. Жужжит молния, Володя бережно раскутывает пушистую тряпку вокруг грифа и ставит мостик. Уже тише добавляет, — Закруток только оставь немного. Костя жует бутерброды под аккомпанемент скрипки. Даже иногда застывает от взлетевшего по струнам смычка. — Да ты никак соль-ключом ужаленный, — Кащей с интересом разглядывает его — ровная спина; вот чуть покачивается, будто перешептывается со скрипкой; рука ездит по струнам легко, невесомо; глаза прикрыты. Невольно любуется. — Ты просто обыватель, поэтому и кажется, — Суворов методично натирает волос на смычке канифолью, подкручивает колки, — И надолго ты? Костя строит задумчивую мину, отстукивает пальцем по столу и глуповато лыбится: — Месяцок-другой, ты не переживай, я светиться нечасто буду, — Кащей скрещивает ноги, выпрямляет, крутит носками туфель, голову из стороны в стороны качает, рассматривает. — Неужели некому на шею больше сесть? — обреченно вздыхает Володя, с непониманием оглядывается на него, — Шкеришься от кого-то? — Ты давай не выражайся, не твое дело, — Костя наступает на пятки и стягивает туфли, проходит к кровати и бесцеремонно заваливается на нее. Прямо в плаще. — Эй! А мне где спать? — Кащей начинает громко храпеть, а Суворов закатывает глаза и съезжает смычком по грифу. Думает продолжить пытку как Косте, так и скрипке, но только поправляет партитуру и надевает глушитель. Ближе к полуночи голова наливается свинцом, падает на скрипку. То ли его так вымотал этот день, то ли организм больше не выдерживает. Вова, не разбирая скрипку, гасит настольную лампу, устраивается рядом и спиной отворачивается к Кащею. Засыпает он быстро.