Казань-Ленинград

Суворова больше не трогают, только хищно, с пустой угрозой провожают взглядом. Костя спит по десять часов, поначалу его лихорадит, но потом становится легче. А Вова больше не хромает. И заваливает смотр. Володя проходит двадцать пять стадий принятия, но так и не может оправдаться хотя бы в собственных глазах. — Я тебе говорю, заплатят щедро, ты там поиграй им, Вивальди какого-нибудь, Паганини, че-нить зрелищное, — Костя поправляется окончательно и бесповоротно, опять пропадает ночами и куда-то старается утянуть Володю. Куда-то под топь, в гниющий ил. И Вова опять сопротивляется. Но битву он проигрывает — соглашается на уговоры, просто чтобы отъебался, не вертелся, как уж на сковородке. Это мероприятие, где «всего лишь попиликать» надо, обрисовывается ближе к вечеру — корпоратив важных людей. Кащей уходит раньше, а Суворов разыгрывается, бегает смычком по струнам как челноком. Струны визжат, скрипят и всем свои естеством отторгают волос в канифоли. Вова чертыхается, начинает заново, но только больше раздражается, нервничает. В дверь стучат, на пороге женщина с вахты: — Там твой брат звонит, просит тебя, — Суворов спешит к стойке, подхватывает трубку со стола, дергает щекой. В трубку вдруг чихают, и Володя, моргнув, сразу начинает тараторить: — Маратик? Че произошло? — на том конце сначала тихо, еле уловимо лишь сопение и шмыганье, а потом Марат тускло смеется. — Ничего, Вов, — Суворов слышит, как похрипывает голос брата, сжимает трубку и перебивает его. — Заболел что ли? — Да простуда обычная, — где-то с кухни на это возмущается Диляра, и Вова, растроганный, улыбается, а к горлу подкатывает комок. — Я спросить хотел, ты когда к нам приедешь?.. — неуверенно, с тоской, тут же снесшей внутри Суворова все, — Я скучаю, — добавляет шепотом. И Вова посылает к хуям корпоратив, консерваторию, Кащея, хватает скрипку и бежит на вокзал. Костя нервно отстукивает ногой, поглядывая на часы. — Ну и где твой скрипач? Задерживается, — отмечает мужчина рядом с ним, Кащей заламывает руки. И допереть не может, где этого ужаленного носит. — Придется без него начинать, — из арки кафе выходит мужчина постарше. Костя видит свое отражение в его золотых запонках на пиджаке и дерганно улыбается, — Думаю, и так управимся, да, парни? Из вуали тени к нему шагает тот, от которого он судорожно мчался. Срывался посреди ночи и пытался пышным хвостом замести свои следы. В один взмах ему отрезают хвост и перекусывают позвонки на шее. С болью в голове Кащея расталкивают в багажнике, на промке. Зимний воздух режет глаза, кует по рукам. — Четверых ты, конечно, не возместишь, но это лучше, чем ничего, — мужчина закуривает, шмыгая носом, — Чего ж ты дальше не побежал? В Ленинграде остепениться приспичило? Кащей смотрит мимо железных коробок, на заходящийся рассвет. Остепениться? Его самого удивляло — к мальчишке прикипел, вписался за него. Он забывает про нож, про спину, про инстинкты уличного пса, про кота. Кащей улыбается. Нос прошибает, и грудь спирает. — Кончай его. Выстрел. Войну он проигрывает. // Володя вбегает в квартиру, налетает на Маратика и загнанно пытается отдышаться, к груди его голову прижимает и гладит. В комнату входит отец, позади нежным силуэтом рисуется Диляра. Вова отстраняет брата, ровной грудью поворачивается к отцу. — Прости, — смотрит в глаза, а у самого пальцы на ногах отнимаются. Мужчина так долго стоит, что Володя уже хочет отойти и пристыженно опустить голову. Но отец его крепко обнимает и прижимает всхлипнувшего сына к плечу. // Суворов в ДК играет «Похоронный марш». Всей душой разодранной вникает в каждую ноту. Как умеет с Шостаковичем. И посвящает его одному наперсточнику, выдравшему клок его спокойной жизни. В музыке Шостаковича нет красок, нет тепла, нет света. Радость в ней — назойливая, печаль — натужная, героика — напыщенная. Все это — тусклое, мертвенное полотно. Но воистину здесь торжествуют ирония, смех и гротеск.