Сказки наоборот

      Чуть позже обнаруживается, что самая трудная часть их написанного на коленке плана, это не проникновение в хорошо охраняемую темницу, битком заполненную вооружёнными стражниками, и даже не вызволение оттуда заключённого.       Самое трудное — это, как ни странно, отвлечь Ханни. Что-то вроде громадного огнедышащего дракона, который денно и нощно охраняет башню с запертой в ней принцессой, и, чтобы добраться туда, нужно дракона либо сразить, либо отвлечь.       Первое не представляется возможным по двум причинам. Во-первых, речь идёт о Ханни. Нежной, хрупкой Ханни, которая одним ленивым движением руки может запросто вспороть брюхо сильнейшему из мужей, а потому идти на неё в лоб без детально разработанной стратегии сродни самоубийству. Во-вторых, Феликсу нравится Ханни. С этими её острыми колючками, наполненными ядом чёрной мамбы, грубыми, нелестными выражениями и поразительной, безусловной преданностью не столько делу, сколько человеку, которого она когда-то сочла достойным своей верности. А Феликс, что бы там ни говорила о нём его репутация, не имеет привычки доставлять неприятности тем, кто ему нравится. По крайней мере не намеренно.       Поэтому выбор единодушно падает на второй вариант, а именно: отвлечь дракона.       — Мне решительно не нравится твоя рожа, — говорит Ханни, отрываясь от книги, когда Феликс танцующей походкой вплывает в её комнату. — Что ты уже натворил?       Не зря говорят, что всякая женщина — ведьма. Иначе как ещё объяснить эту жуткую проницательность?       — Ну вот почему сразу натворил? — почти естественно обижается он. — Ты предвзята, знаешь? И это разбивает мне сердце. Отношения, построенные на недоверии, — провальные отношения, — Феликс разочарованно качает головой, а затем пальцем указывает на своё лицо. — Ты никогда не задумывалась над тем, что у меня всегда такое выражение лица? Физиогномика, между прочим, антинаучна.       — Это говорит мне человек, который гадает на чайных пакетиках.       — На них гадается лучше всего. Крупнолистовой любит лгать.       Ханни выглядит утомлённой, хотя они разговаривают не больше минуты. Феликс считает это своим личным рекордом.       — Ты что-то хотел? — спрашивает она на вздохе, переворачивая страницу книги. — Если это не дипломатическая катастрофа, которую ты устроил за эти два часа, пока опустошал мировые запасы булок на королевской кухне, то я даже знать не хочу. Ты в курсе, где дверь.       — Любимая, ты так хорошо знаешь меня.       — Я серьёзно, Феликс, — Ханни кидает на него рассерженный взгляд поверх страниц. — Я всё ещё зла на тебя из-за вилок.       С недавних пор какая-то странная, скулящая нежность земляным червём вспахивает грудь всякий раз, когда Феликс видит Ханни. Когда она хмурится, ругается, бьёт Феликса острыми локтями под рёбра, нечасто и тихо, но драгоценно улыбается. Несмотря на лёгкий, дружелюбный характер Феликсу всегда требовалось много времени, чтобы привыкнуть к кому-то достаточно и позволить себе обнажить хотя бы некоторую настоящую часть себя, часто грустную, сомневающуюся и одинокую. Мама любила напоминать, что предают не враги, а друзья, поэтому всякий раз, встречая на своём пути людей, которые притягивали к себе по разным причинам и разными качествами, Феликс всегда держал в своей голове риски. Человеческая натура имела свойство изменчивости и непостоянности — не всегда в плохом смысле, потому что именно способность приспосабливаться и меняться привела человека на вершину пищевой цепи, — а потому, вверяя кому-то тайну о себе и своих слабостях, нужно быть готовым к тому, что когда-нибудь это знание может обернуться против тебя. Предательства случались, и случались они не только с людьми. Как Иуда предал своего учителя, так однажды кто-то, кого Феликс осмелится назвать своим другом, может всадить ему нож под лопатку.       Может быть, именно по этой причине Феликс так легко и быстро притёрся к Ханни. Не потому, что ведьмовское предчувствие берегло его от разного рода вещей, отсеивая непригодных и опасных, а потому, что сама Ханни по своей природе не была способна на предательство. С самого детства она училась держать оружие в руках не за тем, чтобы ранить — люди вроде неё мирились с насилием лишь в одном случае: когда на кону стояла безопасность близких людей.       Внезапно и остро хочется назвать Ханни другом. Произнести это вслух, собрать буквы в слоги, а слоги в слово, значащее на самом деле намного больше, чем принято полагать. Феликс знает, что в конце его сердце будет разбито — слишком глубоко и прочно засел Хёнджин под рёбрами, чтобы так просто откреститься и забыть его, когда всё закончится, когда жизнь вернётся на круги своя, а сам Феликс будет уже другим. Он всё думал о том, насколько неравноценной получилась сделка (знай он, что на чаше весов возложено собственное сердце, был бы Феликс так же беспечен?), но теперь, глядя на серьёзную, осторожную Ханни, Феликсу кажется, что магия снова всё расставила по местам.       За разбитое сердце она подарит Феликсу друга. Стоит ли Ханни этого? Определённо.       — Я тут на досуге провёл независимое исследование и определил, что с вероятностью в девяноста пять процентов мы кармические партнёры. В прошлой жизни ты была моей матерью.       — Как же хорошо жилось минуту назад.       — Ты понимаешь, что это значит, душа моя? — проникновенно спрашивает Феликс.       — Что мне следовало сделать аборт? — в тон ему говорит Ханни.       — Это значит, — не реагирует на колкость Феликс, а затем торжественно показывает на Ханни пальцем, — что в этой жизни у нас с тобой общая кармическая задача.       Лицо Ханни выглядит так, словно кто-то скормил ей испорченный лимон.       — Круто.       — Хорошо, я попробую объяснить по-другому.       — Ещё раз используешь в отношении меня менсплейнинг, и я отрежу тебе нос, сварю из него суп и скормлю твоему драному коту, — буднично говорит Ханни, разглядывая твёрдую обложку книги.       — Я всё ещё пытаюсь привыкнуть к тому, что буллинг — это основная форма твоего флирта, — вздыхает Феликс и на всякий случай прикрывает нос ладонью. — Так вот, о чём я? Грубо говоря, до тех пор, пока ты и я не сделаем то, что уготовано нам вселенной, мы будем встречаться в каждом своём воплощении. Понимаешь?       Ханни медленно моргает.       — Звучит, как начало каждого моего кошмара, — хмыкает она, а затем со вздохом откладывает книгу рядом на диван. — От меня-то ты что хочешь?       Феликс растягивает губы в довольной, кровожадной улыбке.       — Это уже другое моё исследование, — говорит он с гордостью и принимается важно ходить по комнате, как распушивший хвост павлин. — Не совсем независимое на этот раз — королевская винодельня очень поспособствовала в этом вопросе. Так вот. Проведя глубокий анализ наших прошлых жизней способом экстраполяции, я выяснил, что раньше ты, золотая моя, была благородной барышней, которая залетела от дровосека.       — То есть я была шлюхой? — уточняет Ханни, вскидывая брови.       — Я думал, мы не употребляем сексуально-дискриминационные термины, — бормочет Феликс. — И после этого ты называешь себя феминисткой?       — Я женщина. И я феминистка. А это значит, что я могу делать и говорить всё что захочу. Ты мужчина, — говорит она самым оскорбительным тоном, который только есть у неё в запасе. — Низшая форма жизни. И вот тебе нельзя использовать сексуально-дискриминационные термины, потому что в ином случае я точно отрежу тебе нос. Вопросы?       — Никаких, моя госпожа.       — Славно. Так что там со шлюхами?       — Ты залетела, — повторяет Феликс.       — Дай угадаю, — Ханни прикладывает указательный палец к губам. — Тобой?       Феликс радостно кивает.       — Какая ирония. Ты заноза в заднице в обеих моих жизнях. Это как-то контрится?       — Не задница, а ягодицы, — на автомате поправляет её Феликс, вспоминая уроки речевого этикета. — Мадам сижу, ёмкость с пастой, задняя дверь, шоколадница, выхлопная труба…       — Прекрати немедленно.       — Извини, — прочищает горло Феликс. — Суть в том, что я был нежеланным ребёнком и испортил тебе жизнь.       — Кто-нибудь удивлён? — остро улыбается Ханни.       — Эй, дети не виноваты в ошибках своих родителей! — обижается Феликс и обвинительно тычет пальцем на сидящую на диване девушку. — Это ты решила, что раздвинуть ноги перед дровосеком — хорошая идея! Не я!       — Хочешь поругаться по этому поводу?       — Нет, у нас не так много времени, — он сверяется с висящими на стене часами, мысленно прикидывая, сколько времени осталось. — В общем вся соль в том, что тебя клеймили падшей женщиной и заперли в каком-то особняке в глуши, чтобы ты ещё больше не опозорила честь семьи. Ну и короче, от бессилия ты срывалась на своём ребёнке, то есть на мне. Возможно, ты, сердце моё сердобольное, в какой-то момент даже утопила меня в ванночке, но это не очень точно, потому что к этому моменту я уже был в зюзю. Игристое оказалось крепче, чем я рассчитывал.       Ханни смотрит на него, как на идиота, а затем устало говорит:       — Повторюсь ещё раз: от меня ты что хочешь? Извинений?       — Не, я тебя уже давно простил, — легкомысленно отмахивается Феликс. — И тем самым выполнил свою часть кармической задачи. Осталась твоя.       — Если ты собираешься сказать, что мне нужно родить ребёночка и воспитать его в любви и радости, то сразу иди нахер.       — Ты чайлдфри?       — Я пиплфри.       — Ладно, хорошо. И нет, тебе, слава богу, не нужно рожать ребёночка. В мире и без тебя полно травмированных людей, милая, — Феликс задумчиво прикусывает нижнюю губу и окидывает Ханни критическим взглядом. — Тебе нужен ёбырь.       — Твою кандидатуру не рассматриваю априорно, — отрезает она бескомпромиссно.       — Не очень-то и хотелось! — обижается Феликс. — Короче, в шесть часов у тебя свидание с лордом Ханом. Дани, заходи!       — Погоди, что?       Стоит ему отдать команду, как комната тут же заполоняется служанками во главе с герцогиней Марш. Даниэль проходит внутрь неспеша — с видом хозяйки положения оглядывает сначала убранство покоев, а после взглядом соскальзывает на замершую от шока Ханни и сканирует её так тщательно, так скрупулёзно, что неловко становится даже Феликсу.       — М-да, печальное зрелище, — заключает она после недолгого осмотра и поворачивается к Феликсу, чтобы обвинительно сказать: — Что, по-твоему, я должна сделать с этим всего лишь за полтора часа? Я не волшебница!       — Прошу прощения? — Ханни отмирает, поднимаясь с дивана. — Боюсь, Вы не представились.       Даниэль откидывает за спину блестящие локоны.       — Герцогиня Джун Марш. Но для друзей просто Даниэль, — она протягивает руку. — А Вы, милочка, полагаю, Ханни, компаньонша Её Высочества принцессы Минджи.       — И моя мать в прошлой жизни, — дополняет Феликс, но никто из них не обращает на него внимания, продолжая сражаться взглядами.       — Именно, герцогиня Марш, — Ханни жмёт чужую руку — на месте Даниэль Феликс был бы осторожнее: глядишь — и оттяпает по самый локоть. — Могу ли я узнать, по какому поводу Вы и Ваша кодла без стука ввалились в мои покои?       Ослепительная улыбка на хорошеньком личике Даниэль едва заметно меркнет. Кажется, она нашла себе достойную соперницу.       — Обожаю взаимодействия воздушно-огненных знаков, — шепчет Феликс стоящей рядом служанке.       — Что ж. Я была настолько любезна, что выделила в своём плотном расписании время, чтобы помочь Вам не ударить носом в грязь на свидании с лордом Ханом, — хмыкает Даниэль, а затем манерно взмахивает рукой и приказывает служанкам: — В ванну её. И выщипите ей брови, бога ради.       — Что? Нет! — Ханни вскрикивает, когда две служанки ловко подхватывают её под руки по обе стороны и принимаются волочить по направлению к ванной комнате. — Пустите меня! Не трогайте мои брови!       Феликс проводит взглядом её сопротивляющуюся фигуру вплоть до самой двери. Затем он смотрит на невозмутимую Даниэль, которая грациозно шествует до дивана и усаживается среди расшитых подушек, закидывая ногу на ногу.       — Ты моя новая ролевая модель, — говорит Феликс благоговейно. — Когда вырасту, хочу быть тобой.       Даниэль улыбается уголком губ.       — Принесите мне капучино, пожалуйста. Одна третья эспрессо, одна третья миндального молока и никакой пенки. Без сахара, — обращается она к служанке, которая покорно кивает, а затем обращает свой взгляд на Феликса, безмолвно вопрошая, что он будет.       — Чёрный чай. Три пакетика, — Даниэль вскидывает ровную бровь в немом укоре. — Что? Я погадать хочу!       Следующие полтора часа за плотно закрытыми дверями одной из комнат королевского дворца происходит пробная версия армагеддона. Даниэль демонстрирует невероятные лидерские качества, руководя происходящим твёрдой рукой. В этом нет ничего удивительного, потому что она, вероятно, привыкла отдавать приказы ещё с колыбели, имея при себе с десяток служанок, но Феликс всё равно не может не отметить, как хорошо у неё получается руководить процессом и при этом не переходить на откровенное превышение полномочий в отношении тех, кто ниже по положению. Мама не раз говорила, что настоящая культура проявляется не в тех ситуациях, что требуют манер и этикета, а в тех, где, наоборот, манеры совсем не требуются. Пожалуй, что Даниэль, что принцесса Минджи, что Хёнджин были ярким тому подтверждением, и это была одна из причин, почему Феликс с первого взгляда почувствовал к ним симпатию.       — Убираем все платья с закрытым верхом, — говорит Даниэль служанкам, потягивая свой капучино из фарфоровой чашечки. — У неё фигура перевёрнутый треугольник и очень красивые плечи. На них и сделаем акцент.       — Отличная идея, — соглашается сидящий рядом Феликс.       Даниэль самодовольно улыбается.       — У меня других и не бывает.       — Кроме той, где мы выкрадываем твоего парня-преступника из темницы, а затем вы бросаетесь в бега, — негромко хмыкает Феликс, пролистывая глянцевый журнал о моде.       — Сынмин не преступник. Мой отец просто подставил его, чтобы упечь за решётку и разделить нас, — Даниэль раздражённо и совсем не по этикету сёрбает. — Хрена с два у него получится!       Точно. Принцессы, которые сами выбираются из заточения башен и сами же спасают своих принцев. Феликс слишком слаб перед такими сюжетами.       — Я не буду это надевать! — доносится злой голос Ханни из-за ширмы. — Тут одни ниточки, чёрт возьми!       — Нет откровенной одежды. Есть только откровенные мысли, — подбадривает её Феликс и в ту же секунду в его сторону летит розовая лодочка с тупым мыском. — Ах, Jolie Dior, какая красота!       — Нет! Решительно нет! Как я, по-вашему, должна драться в таком наряде?       — С кем ты там собралась драться на свидании? — лениво интересуется Даниэль.              — У лорда Хана очень хрупкие кости, говорю по собственному опыту, — как бы между прочим хмыкает Феликс. — Если ты решишь бросить его через прогиб, можешь и позвоночник сломать.       Из-за ширмы доносится совершенно точно нечеловеческий вой.       — Сатиновая помада, тонкие стрелки. Никакой вычурности, матовых текстур и крупного шиммера. Тяжёлый макияж только испортит её бейби-фейс, — продолжает раздавать указания Даниэль. — Не забудьте нанести румяна на боковую поверхность лба, середину носа, подбородок и шею. Только не переборщите. Оттенок розово-бежевый.       — Это вау, ты в курсе? — выказывает своё восхищение Феликс.       — Конечно, — самодовольно вздёргивает подбородок она. — Чтобы собрать полноценный и гармоничный образ нужно учитывать огромное количество факторов. Это целая наука.       Из-за ширмы слышится грохот, а затем показывается злое лицо Ханни, которая немного неловко замирает по центру комнаты, пока два взгляда оценивающе скользят по ней.       — Нет, точно нет, — недовольно цокает Феликс. — У неё цветотип — весна. Никакого фиолетового, пурпурного и алого.       — Согласна, — кивает Даниэль, а затем обращается к служанкам: — Выбирайте только пастельные тона. Сливочный, персиковый, тёплый бежевый, молочный шоколад, лососевый, абрикосовый, светло‑голубой, светло‑серый, светло‑оранжевый, — с каждым новым цветом лицо Ханни бледнеет. — Если есть светлые оттенки голубого и розового, их тоже можно примерить.       И вот спустя сотню раскритикованных платьев, восемнадцать пакетиков чая, два нервных срыва и одну поножовщину они, наконец, находят идеальный образ. Ханни нехотя выползает из-за ширмы, ковыляя на невысоких каблуках, как на ходулях, и, то и дело подтягивая декольте, обнажающее её аккуратные плечи и узкие ключицы, со злым раздражением замирает напротив дивана. По одобрительному хмыку Даниэль Феликс понимает, что это — то самое.       Он не первый раз видит Ханни в платье. Тогда, на балу, в простеньком, скромном полонезе, подобранном не совсем ей по фигуре, она всё равно оказалась ослепительнее многих дам и к собственному негодованию привлекала к себе слишком много внимания. Ханни редко облачалась во что-то, кроме брюк и грубых ботинок. Часто её выбор падал на мужские пиджаки и рубахи на размер больше, не сковывающие движения во время поединка, и почти всегда главной целью её образа была неброскость, благодаря которой она могла слиться с обстановкой и в случае опасности своевременно среагировать. Львиная доля её природного очарования приходились на то, что Ханни по-настоящему, искренне было всё равно. Её не волновало чужое мнение или внимание юных господ, за которое часто боролись девушки её возраста.       Феликс лучше других знает, что Ханни совсем это не нужно. Эти красивые тряпки, прелестные туфельки на каблуках, естественный макияж, придуманный лишь для того, чтобы обмануть других. Ей не нужно держать осанку, говорить тихо и кротко, соблюдать манеры и воображать из себя кого-то другого, чтобы впечатлить.       Ханни всего лишь нужно быть собой, чтобы каждый встречный влюблялся в неё без памяти. В её естественность, искренность и прямоту. В её гибкий ум, начитанность и стойкий, двойственный характер. В её преданность, честность и драгоценную, на вес золота доброту.       Потому что влюбляются в лица. Но любят то, что внутри.       — Половина седьмого. Почти уложились, — говорит Даниэль и поднимается с дивана. Затем она несколько раз хлопает в ладоши, привлекая внимание, и комната снова превращается в муравейник. — Сворачиваемся, девочки. Все молодцы.       — Не хмурься, — улыбается Феликс и подходит к мрачной Ханни, обнимая её за плечи. — Морщинки ни к чему на таком хорошеньком личике.       — Я тебя ненавижу, — тихо бормочет она. — Надеюсь, мы будем кармическими партнёрами до скончания веков, чтобы я могла ненавидеть тебя во всех жизнях. Я выгляжу нелепо.       — Это самое романтичное признание в любви, которое я только слышал, — Феликс смеётся. — А ты самая очаровательная и привлекательная девушка в мире.       — Это звание принадлежит моей принцессе. Не тебе, не лыбься.       — Повеселись хорошенько, ладно? Устрой лорду Хану полный хэппи хаус.       — Тебе устрою, как вернусь, — мстительно приговаривает она, убирая локон волос с глаз. — Тебе и твоему тупому коту. Как закончим здесь, отправлюсь с вами в эту вашу дырень на краю света и заставлю каждый божий день жалеть, что вообще повстречали меня.       Феликс звучно целует чужую румяную щёку и счастливо смеётся. Кажется, это было обещание.

;;;

      Королевская темница находится почти в ста метрах под землёй. На первый взгляд неприступная и хорошо охраняемая, она простирается глубоко на запад, переходя в запутанные лабиринты, миновать которые без должной подготовки или чертежей невозможно. Феликс, впрочем, знает парочку лазеек.       Стоит сказать, что изначально взять за основу операции по вызволению бестолковых бойфрендов концепцию троянского коня казалось ему отличной идеей. Действовать пришлось в спешке, потому что на рассвете следующего дня Сынмина и других узников, которых поместили в темницу временного содержания, должны будут отправить на исправительные работы в шахты, так что ресурсов на разработку другого, более надёжного плана у них нет.       Но у них есть другое преимущество: магия. Ну и его, Феликса, исключительные актёрские способности. Ими он гордится больше прочего.       — Да как вы смеете! Немедленно уберите свои руки! Я требую адвоката!       Его не слишком ласково волочат двое стражников, подхватив под руки. Ощущать на себе незнакомые грубоватые прикосновения не то чтобы приятно, в конце концов он человек, а не помойный кот, а потому какая-то часть жутко хочет стряхнуть чужие руки, в то время как другая со злым удовольствием искренне наслаждается устроенным балаганом. Феликс даже для мнимого вида не пытается идти, чтобы хоть как-то облегчить неудачливым караульным ношу: барахтается ногами в воздухе, то и дело заряжая ногой кому-нибудь куда-нибудь, и ни на секунду не прекращает гомонить.       — Это нарушение моих прав как гражданского лица! Вам что-нибудь известно о презумпции невиновности, молодые люди?! У меня дядя лично знаком с королём! — орёт он на ухо одному из стражников. — Вы ещё не знаете, с кем связались!       — Как его заткнуть? — устало бормочет тот, что по правую руку. — И надо ж было в мою смену…       Феликс про себя злорадно хохочет, мысленно потирая руки, а затем делает глубокий вдох и:       — А-а-а-а-а-а-а-а-а!       Заткнуть его! Ага, а как же!       — Ты чего орёшь-то!       — Может, он того? — осторожно говорит стражник. — Сумасшедший?       — Да плевать, — отмахивается второй. — Закинем его к остальным — и дело с концом. Пусть другие разбираются кто он и что он.       — Так а может реально какой-нибудь полоумный сыночек графа, а мы его в темницу тащим? Пробрался же как-то в замок. Проблем не оберёмся потом.       — Ты его вообще видел? Да бродяжка обычный. Сын графа, скажешь ещё!       «А вот это уже обидно», — думает Феликс и мстительно наступает говорившему на ногу.       — Слушай, ты угомонишься или нет? — его встряхивают как котёнка за шкирку. — Щас как дам!..       — Превышение служебных полномочий! Применение физической силы в отношении гражданского лица! Нарушение права о неприкосновенности! — продолжает соловьём заливаться Феликс. — Люди добрые, что ж творится-то!       — Что здесь происходит? — говорит из-за спины знакомый, но неожиданно суровый голос, и Феликс мигом проглатывает язык.       Будучи личностью творческой во многих отношениях, Феликс считал рациональность крайне скучной условностью, которую, впрочем, всё равно нужно соблюдать, если хочешь жить. А жить Феликс хотел, даже если добрая половина его жизненных решений намекала на обратное. Мама часто корила его за неуёмное шило в заднице, которое постоянно подталкивало Феликса на разного рода авантюры, в частности — скорее в особенности — в подростковые годы, когда юношеский максимализм затмевал собой всякое благоразумие. Находясь в постоянном напряжении, связанном с жизненной необходимостью скрывать свою истинную натуру и естество, Феликс всё ещё оставался обычным мальчишкой, охочим до приключений. Некоторые из этих приключений становились важным опытом, другие — просто болезненными шишками на бестолковой макушке. Как бы трудно, долго и муторно это ни было, но Феликс учился на своих ошибках и при этом всё равно не мог послушно спрятать голову в песок, чтобы прожить тихую и невзрачную, но долгую жизнь.       Когда-то, когда мальчишечье пылкое сердце ещё умело мечтать, Феликс думал о том, что создан для чего-то большего. Не просто быть незаметным второстепенным персонажем или злобным антагонистом в чьей-то истории, а кем-то большим, кем-то заметным и особенным. Но неприятная правда была в том, что костюм главного героя сшит далеко не для каждого, и, как бы сильно тот юный Феликс ни хотел, размер ему не подошёл и оказался слишком большим.       Читателям не хочется видеть протагонистом неинтересных персонажей — куда охотнее они прочтут сказку о храброй принцессе, покинувшей родные края в поисках счастья; или о её ближайшей подруге, бравой, преданной воительнице; или о маленькой герцогине, влюбившейся в сына обычного оружейника. О мудром, справедливом принце, не первом в очереди на наследование короны, но первом в сердцах обычных людей. Пожалуй, Феликс более чем отчётливо может представить Хёнджина главным героем — с сильным бэкграундом, хорошей динамикой личности и достойной целью сделать мир лучше. Рядом с ним обязательно должен быть какой-нибудь сильный, хорошо прописанный, незаурядный женский персонаж, с которым вместе они составят гармоничную любовную линию, а также верные союзники, единомышленники, которые буду поддерживать главного героя на протяжении всего его становления.       Встречая этих ярких, исключительных людей, и ослеплённый их светом, Феликс иногда забывает, что он сам — лишь крошечный персонаж, который появляется в повествовании только для того, чтобы двигать сюжет и раскрывать другие более важные действующие лица. Не будь его, был бы кто-нибудь другой — история будет продолжаться до тех пор, пока остаются главные герои, а потому смерть или исчезновение кого-то другого никогда не будут иметь достаточный вес.       Феликс давно перерос это невыносимое стремление быть увиденным, услышанным и признанным. В некотором роде ему даже нравится его маленькая роль — незначительная в контексте всей сказки, но имеющая место быть в контексте чьих-то отдельных историй.       Так просто бывает.       Некоторые люди — не конечная цель, но ступенька к ней.       Голос Хёнджина за спиной вполне реальный, и Феликс с бешено клокочущим сердцем внезапно думает, что готов быть ступенькой к его цели. Даже если цель Хёнджина — это кто-то другой.       — Ваше Высочество третий принц! — хором отрепетировано восклицают стражники и, как бы сильно он ни пытался удержать их на месте, навалившись всем телом на их плечи, резко оборачиваются, прихватывая с собой Феликса.       Нахмуренные брови — это первое, за что он цепляется на чужом привлекательном лице. Оказывается, Феликс никогда не видел, чтобы Хёнджин хмурился.       — Процветания и долголетия правящей семье! — тем временем продолжают голосить вояки прямо Феликсу в уши, а затем синхронно отдают честь, плотно сжимая его плечами по обе стороны.       Ишь какие шёлковые стали!       — Воришка, Ваше Высочество, — стражник кивает на Феликса, дырявящего пол мыском ботинка с видом человека, который вообще не при делах. — Кухарки пожаловались на то, что у них серебро пропадает с кухни. Кто-то все столовые приборы потаскал. А этот на горяченьком попался, когда пытался засунуть подсвечник в штаны.       Феликс возмущённо вскидывается.       — А вот приукрашивать не надо! Не в штаны!       А затем мгновенно пристыженно опускает голову, когда взгляд Хёнджина останавливается на нём. Он знает, что принц не может его вспомнить, — не после того, как уходя, Феликс забрал с собой все воспоминания о том странном вечере. Он собирается хранить их в одиночку: сторожить от чужих глаз ту хрупкую, уязвимую сторону третьего принца, которую ни при каких обстоятельствах нельзя обнажать перед чужаками; его печальную, нежную улыбку, когда он говорил о своей матери; фантастический свет его глаз, стоило старой вишне распуститься. Феликс будет беречь эту внезапную и навсегда невзаимную любовь на последней странице книги, как сухоцветы, и никогда никому о ней не расскажет.       Он унесёт с собой в могилу тепло чужих губ — первый и последний поцелуй, урванный нечестным и подлым способом.       — Кухарки подтвердили личность вора? — интересуется Хёнджин незнакомым прохладным тоном.       — Конечно, Ваше Высочество!       Кухарки — его девочки, и они сделали именно так, как Феликс им сказал. Заручившись их поддержкой с самых первых дней в замке, он значительно облегчил себе жизнь, получив в союзники не просто людей, ответственных за питание всего замка, но и уши, сведущие за все самые важные сплетни. Именно они разузнали, когда сменяется вахта в подземелье и в каком секторе держат Ким Сынмина.       Кажется, Феликс будет скучать по ним намного больше, чем рассчитывал.       — Хорошая работа, — говорит принц, а потом какого-то чёрта добавляет: — Отведите его в мои покои.       «Не-не-не, — мысленно кричит Феликс от ужаса, — это совсем не по плану!»       — Но Ваше Высоч… — начинает было один из караульных, но его коллега оказывается более сообразительным.       — Будет сделано, Ваше Высочество!       — Вообще-то, у нас уже намечен маршрут! — возражает Феликс и упирается пятками в пол, когда стражники начинают тащить его в противоположную от темницы сторону. — Эй, парни, ну вы чего?! Я думал, у нас с вами одна цель! Вершить правосудие, отчистить мир от преступности! Не-не-не, в темницу давайте, нам туда надо!       — Помолчи, — нервно бормочет тот, что посообразительнее.       — Не хочу-у-у-у-у-у! — принимается кричать Феликс, барахтаясь в чужих руках как выброшенная на сушу рыба. — Бросьте меня в тюрьму! Я хочу в тюрьму!       И вот как-то так Феликс обнаруживает себя в покоях Его Высочества третьего принца. К собственному разочарованию, это происходит совершенно не при тех обстоятельствах, при каких Феликс если и не планировал, то определённо мечтал оказаться, поэтому насладиться моментом у него совсем не получается. Он даже не может удивиться аскетичной, скромной обстановке, — хотя с другой стороны такой порядок и минимализм это именно то, что можно ожидать от такого удивительного и незаурядного человека, как Хёнджин, — потому что все его мысли крутятся вокруг того, как попасть в темницу до пересменки.       Он ведь даже не знает, как вести себя с Хёнджином! Как говорить, смотреть, улыбаться ему, когда поверх собственной личности не надета другая и когда магия ночи не смазывает условности и титулы. Внезапно Феликс чувствует себя робким и взволнованным, словно ему снова двенадцать, и он только-только осознаёт природу своих чувств к сыну швеи, живущей на соседней улице. Мелкая дрожь бьёт вниз по запястьям к кончикам деревянных пальцев, в горле пересыхает, а все связные мысли превращаются в беспорядочный, тревожный клубок, из которого не связать даже дырявый свитер. И это так странно, так на него не похоже, потому что прирождённые лжецы вроде него всегда держат настоящие чувства в узде и никогда и ни за что не позволяют им всплыть наружу. Феликс слишком осведомлён, чтобы не знать, к каким последствиям может привести даже такая крошечная потеря контроля — и настолько же, насколько это страшно и пугающе, настолько же, насколько Феликсу хочется вырвать это звенящее, вымещающее собой всё прочее, чувство с корнем, ему кажется, словно он впервые делает глубокий вдох после десятка долгих лет нахождения под водой.       К тому моменту, как дверь в чужие покои снова открывается, впуская хозяина, Феликс наполовину торчит из открытого окна. Он ещё несколько секунд оценивает свои возможности — какова вероятность пролететь тридцать метров и не умереть, если ты не кот и у тебя нет девяти жизней? — с тоской разглядывая зелёную траву, а затем нехотя отлипает от подоконника.       — Высоковато будет, — говорит Хёнджин и прислоняется лопатками к двери.       — Да, — обречённо соглашается Феликс и поворачивается к нему лицом. — Высоковато.       Стоять к нему визави, как грудью упираться в острое лезвие меча: одно неверное действие — и сердце будет проткнуто. Феликс пытается читать по чужому лицу, хочет понять, о чём Хёнджин сейчас думает, но внезапно натыкается на глухую стену. Молчание затягивается — принц не испепеляет его взглядом, не сверлит, не пытается пробраться в голову, а именно смотрит, и доселе незнакомый трепетный страх снова захватывает Феликса, потому что ему кажется, что его впервые видят.       — Итак, Ваше Высочество, — говорит он немного нервно, пытаясь взять себя в руки. — Вы пригласили меня в свои личные покои. Могу ли я поинтересоваться с какой целью? Земля слухами полнится. Уверен, такой благородный и добродетельный муж, как Вы, не имеет никакого скрытого умысла, но злые языки чего только не скажут, — Феликс невинно хлопает глазами, а затем как девица в беде обнимает себя за плечи. — Я хочу, чтобы Вы знали, Ваше Высочество, что я совсем не такой. Мне важны чувства, понимаете? Так что если хотите взять меня силой, — он драматично повышает голос, отшатываясь, — то лучше сразу убейте или бросьте в тюрьму! Я не позволю покуситься на мою честь!..       Затем Феликс терпеливо ждёт, когда Хёнджину надоест этот цирк и он вызовет стражу, чтобы те благополучно доставили его в темницу. Но вместо этого случается немыслимое. Вместо этого Хёнджин улыбается.       — Как же нам быть? — спрашивает принц задумчиво, слегка склоняя голову к плечу. — Разве не Вы первый покусились на мою честь?       Феликсу требуется время, чтобы осознать.       — Ты помнишь, — обвинительно выплевывает он, к чёртовой матери забывая о субординации. — Ты всё это время помнил. Господи боже!..       Хёнджин совершенно не выглядит пристыженным, скорее возмутительно довольным, словно его маленькая шалость удалась. Затем он указательным пальцем подцепляет токую серебряную цепочку, спрятанную за воротником рубашки, и неспеша выуживает на свет красный камешек размером с ноготь.       — На будущее: все члены королевской семьи носят обереги от магии.       Агат, ну конечно! Как он мог забыть? В голове тут же всплывает образ принцессы Минджи и её маленькие неброские серёжки, которые Феликс отметил в первую очередь.       Феликс очень медленно и очень плохо берёт себя в руки.       — Как бы то ни было, — прочищает горло он, чувствуя жар в области щёк, — я всё ещё злосчастный нарушитель. И если Вы не хотите бросать меня в темницу из-за серебряных подсвечников, — Феликс неопределённо вскидывает руку, от смущения и неловкости не зная куда её деть, — то за домогательства до члена королевской семьи обязаны. Нужно чтить закон, Ваше Высочество, не так ли?       Лицо Хёнджина приобретает совершенно не передаваемую эмоцию — Феликс не уверен, что гибкость языка позволит описать её одним словом.       — Ну, как бы, — кашляет он в кулак.       — Только не говорите, — медленно говорит Феликс, — что такого закона нет.       Улыбка снова трогает чужие губы. Если Хёнджин в скором не прекратит так делать, то Феликс может и привыкнуть к тому, что является причиной этой волшебной улыбки.       — Честно говоря, до Вас никто ещё не решался домогаться до членов королевской семьи. Так что да, теоретически такого закона не существует.       Ладно, туше.       — Несовершенство законодательной системы, понимаю, — неловко произносит Феликс, а потом: — Раз уж наши взаимоотношения приобрели такой интимный характер, то как насчёт того, чтобы оказать мне небольшое одолжение?       — С превеликой радостью, — благосклонно говорит Хёнджин. — Вишня снова цветёт. Что бы Вы ни попросили, это будет меньшее, что я могу сделать, чтобы отблагодарить Вас.       Феликс едва успевает прикусить язык и не сказать: «Тогда давай переспим».       — Очень любезно с Вашей стороны, — получается очень хрипло и очень неубедительно — Феликс набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы в следующую секунду скороговоркой сказать: — Бросьте меня в темницу. Пожалуйста.       Ну вот теперь лицо принца точно непередаваемо. Феликс очарованно наблюдает, как чужие идеальные брови поднимаются вверх и замирают чуть ли не по центру высокого лба. Стоит сказать, что в обычное время Хёнджин довольно скуп на эмоции. В его арсенале есть пара улыбок — дежурная и искренняя, Феликс видел их обе и с уверенностью может сказать, что каждая улыбка, посвящённая ему, всегда относилась к разряду вторых, что не могло не ворошить внутренности с кошмарной силой. В ту ночь в саду, став свидетелем чего-то очень личного, Феликс самолично убедился в том, что выражение лица третьего принца может быть совершенно разным. Пожалуй, именно после этого он и стал настолько жаден до чужих эмоций — всё больше и больше хотелось увидеть, каким может быть лицо Хёнджина в разных ситуациях.       — Может быть, я могу сделать для Вас что-нибудь другое? — осторожно спрашивает он, когда отмирает.       — Нет, — отрицательно качает головой Феликс, хотя на самом деле Хёнджин может. Много чего может. — Только это.       Раздумывает Хёнджин недолго.       — Хорошо. В таком случае можем ли мы заключить договорённость?       — Магическую? — недоверчиво спрашивает Феликс, хмурясь.       — Нет, магия ни к чему, — Хёнджин не делает и шага ближе, оставаясь на расстоянии в несколько метров, но в эту секунду Феликсу кажется, что расстояние сужается до пары жалких миллиметров, прибивая их друг другу кожа к коже. — Вашего слова будет достаточно. Я Вам верю.       Верить лжецу — последнее дело, но глядя в эти глаза, стоя перед этим человеком, Феликс знает, что никогда не сможет солгать. Кому угодно, но только не ему.       — Хорошо. Что Вы хотите, Ваше Высочество?       — Ваше имя.       Буквы на кончике языка превращаются в камни, когда Феликс говорит:       — Феликс.