la cardialgia

Знаете, в положении умирающего есть свои преимущества. Когда нечего терять — не боишься риска.

©Рэй Брэдбери.

***

— Натаниэль, как всегда безупречно выполнил работу. Не сомневался в тебе, - грубый тон голоса отдавался эхом в пустой и тихой палате. В самом помещении находилось всего двое человек — Ичиро и Натаниэль Морияма. — Ичиро, ты.. блять, ты сейчас серьезно? - парень пытался сохранить спокойствие в голосе, не выдавая обиды внутри. — у нас умер ребенок, Ичиро, мать его, Морияма. Живое существо, оно еще не видело жизни, крошечное создание. Я носил его у себя под сердцем, а сейчас его нет.. Как ты понимаешь, я потерял намного больше чем хотел. Подавись ты своим делом, работой, эгоистичный придурок, - все мысли Натаниэля текли в этих фразах, он не ожидал таких откровений от себя. Вся обида, горечь , потеря выходили с беззвучными слезами. Соленые капли текли по его лицу, он не издавал звуков, он устал. Внутри бушевала ненависть к человеку что находился рядом, с таким невыносимо безразличным лицом, словно это не его ребенок погиб. — Ты закончил? - приподняв бровь спросил японец, - вся эта сцена происходит из-за несчастного ребенка, который даже не родился. Это смешно, Натаниэль. Ты так привязался, хочешь ребенка? Так давай сделаем, мы можем делать столько детей, сколько ты захочешь. - рука в перчатке потянулась к руке британца, взяв ее в свою он потерся о нее щекой. — Ты.. сука, какой же ты мерзкий. Столько сколько захочу? Собираешься трахать меня круглые сутки? ха. - истерика начала накатывать, Ичиро так спокойно говорил о новых детях, но как он не понимает что ему не нужно столько детей. Ему вообще, блять, ничего не нужно от японца. - Пиздец.. Выходи отсюда, немедленно, я начну звать медсестер. — Я твой муж. Я имею право сидеть здесь. Вся больница знает это, - все также не выпуская чужую руку он расцеловывал чужие костяшки, - ты все также прекрасен, Натаниэль, хочу тебя всего, въебать тебя в этот матрац хочу. Сорванный голос слышать хочу.. Британец не выдержав этот бред выдернул руку и взяв стакан в руку сказал: — Еще слово и этот стакан я разобью об твою голову. Убирайся.. - усталость, истерика, это все так резко накатило, парень уже не отдавал отчета своим действиям. — Дерзкий, такой, каким нравишься мне. - сказав это японец отпустил руку парня и встал со стула, - хорошо, отдыхай. Завтра я приеду снова. Надеюсь ты остынешь. — Катись к черту! — прилетело в догонку.

***

Солнечные лучи мягко ложатся на пол палаты, проникая сквозь тонкие занавески. Свет будто играет с пылью в воздухе — спокойно, неторопливо, словно не желая спугнуть хрупкое равновесие этого утра. В углу тихо гудит капельница, но её звук уже не кажется таким навязчивым — он стал частью фона, как шорох ветра за окном или мерный стук сердца. Натаниэль Морияма сидит на краю кровати, опираясь руками о простыни. Его пальцы чуть дрожат, но в глазах — не слабость, а сосредоточенность. Он глубоко дышит, будто настраивается, проверяет себя. Потом, медленно, почти не слышно, поднимается на ноги. Ступни касаются пола осторожно, будто впервые. Один шаг. Потом второй. Он слегка пошатывается, но не падает. Ладонь скользит по спинке стула — в ней нет прежней силы, но есть воля. На лице — лёгкая тень боли, но взгляд остаётся спокойным. Он знает: путь к полному восстановлению ещё долог. Однако он уже не в постели. Он уже идёт. — Почти нормально, — тихо говорит он себе, как бы убеждая. В его голосе нет ни отчаяния, ни жалости — только усталость и упрямство. Он делает ещё шаг. Смотрит на окно. Там — жизнь. И он к ней возвращается.

***

— Поднимите руку, — сказал медбрат, осторожно прикрепляя датчики к коже Натаниэля. — Не командуй тоном, к которому не дорос, — отозвался он холодно, поднимая руку лишь после этих слов, медленно и демонстративно. — Я не в твоём подчинении. Медбрат нервно хмыкнул и быстро завершил манипуляции. Аарон, наблюдавший из дверного проёма, только покачал головой — он уже знал, что мягкость к этому пациенту не применима. Натаниэль Морияма не ломался. Не плакал. Не жаловался. Даже тогда, когда едва дышал после операции, он прищуренно глядел на врачей, как хищник, не теряющий достоинства даже в крови. — Завтра утром — выписка, — сказал Аарон, входя ближе. — Пройдёшь последние проверки — и свободен. Или, скорее, снова опасен. — Свободен, — повторил Натаниэль, как будто слово имело для него другой смысл. — Это звучит чертовски громко для человека, который работает в подчинении. Его голос был ровным, но в нём сквозило что-то леденящее. Ни истерики, ни боли — только холодная точность, как у человека, который не забывает. И не прощает. Аарон замолчал. Он знал историю. Знал, что за этой ледяной грацией стояла потеря, которую невозможно было выговорить вслух. Но Натаниэль не позволял никому жалеть его. Жалость раздражала его. Сочувствие — злило. Аарон видел, как в его взгляде всегда оставалась боевая настороженность. Даже в халате, с забинтованным боком, он выглядел как человек, способный убить, если ты подойдёшь слишком близко. — Физтерапевт сказал, ты снова можешь ходить без опоры. Не переоценивай себя, — осторожно добавил Аарон. — Я переоцениваю только других. Себя — я прекрасно знаю, — ответил Натаниэль с тонкой усмешкой. Он уже стоял, тяжело, но ровно. Каждый шаг был выверен, не для демонстрации — для контроля. Он не позволял себе шататься. Не позволял выглядеть слабым. Даже перед тем, кто уже не раз видел его кровь. — Медикаменты, питание, график реабилитации — я всё передам тебе при выписке. — Не утруждайся. Я уже всё изучил. Как ты там говоришь? “Системно”? — Натаниэль усмехнулся уголком рта. — Мне привычно планировать. Особенно убийства. Аарон дернулся, будто хотел улыбнуться, но не решился. Он уже не знал, когда именно Натаниэль шутит, а когда предупреждает. — Если что, я буду на связи, — тихо сказал он. — Ха-ха, хорошо, не пугайся если буду звонить полуживым ночью. Аарон ничего не ответил. Лишь кивнул. Слов было недостаточно, а лишние — были опасны.

***

Телефон на прикроватной тумбочке завибрировал — имя на экране мигало, как раздражающее напоминание: Ичиро. Натаниэль некоторое время смотрел на экран с выражением, в котором не было ни ожидания, ни интереса. Только презрение. Он медленно поднял трубку, прижал её к уху. — Не смог приехать, дела, — сухо ответил голос Ичиро. — Я сейчас в Хиросиме. Срочные переговоры. Не получится приехать, прости. У тебя всё хорошо, тебя же скоро выписывают? — Прекрасно, — ответил Натаниэль, голос обнажённый, как лезвие. — Даже лучше, чем можно ожидать после того, как ты вчера его испортил. Молчание на другом конце линии было долгим, но пустым. Ни одного слова оправдания. — Я приеду и заберу тебя самостоятельно после выписки. — Не утруждайся. — Натаниэль сжал трубку сильнее, до боли в пальцах. — Мне хватит водителя. Он нажал кнопку сброса, будто добивая врага. Тишина в палате стала звенящей. Воздух казался тяжёлым, как перед бурей. Натаниэль уронил телефон на кровать, резко развернулся, сжав руки в кулаки. Дыхание сбилось, виски пульсировали. В груди не было пустоты — только злость, выжженная ненависть и ощущение предательства, которое гнездилось в нём давно, но сейчас стало почти невыносимым. Он подошёл к окну, опёрся на подоконник, пытаясь успокоиться. Мышцы дрожали. Всё тело требовало выхода. — Тварь, — выдохнул он глухо, не обращаясь ни к кому. — Стерильная, глянцевая, пустая тварь. Он долго стоял, глядя куда-то за стекло, туда, где проносились машины и чужие жизни, никоим образом не тронутые его личной катастрофой. Потом закрыл глаза. Глубокий вдох. Выдох. Раз. Ещё. Нужно быть холодным. Не позволять эмоциям ломать оболочку. Он знал это лучше всех. И всё равно — внутри жгло. Он простоял у окна долго. Сколько именно — не знал. Часы на стене тикали равномерно, равнодушно, как будто ничего не случилось. Как будто его сердце не рвалось на части внутри, сдерживая желание выть или разнести в щепки всё, до чего дотянется. Но он не позволил себе срыва. Никогда. Он развернулся медленно, будто внутри всё застыло. Лицо стало снова пустым, закрытым, как у убийцы перед выстрелом. Он вернулся к кровати, сел, потом опустился на подушку. Лёг, глядя в потолок. Его руки были сцеплены на животе — как будто держал себя, не давая рухнуть. Он не закрыл глаза сразу. Он просто лежал, прислушиваясь к безмолвию палаты и к приглушённым шагам в коридоре. И к тишине, которая в нём самом становилась всё плотнее. Когда в палату заглянула медсестра, осторожно заглядывая с планшетом в руках, он даже не пошевелился. — Мистер Морияма, у вас ужин. Поставить на стол? Или… — она запнулась, заметив, как он лежит — не спит, но и не реагирует. — Унесите. Я не хочу, — тихо, но с каменной уверенностью сказал он, не поворачивая головы. — Но… вам нужно по расписанию… — Унесите, — повторил он, медленно повернув к ней глаза. Там не было агрессии, но было что-то, от чего хотелось выйти и закрыть за собой дверь как можно тише. Медсестра замерла на секунду, затем молча кивнула и скрылась. Он остался один. Привычно. Как всегда в моменты, когда боль уже не кричит — а просто сжимается внутри, как глухой, плотный ком. Он повернулся на бок, уставившись в стену. Сон не приходил сразу. Но он не ждал его — он просто хотел тишины. Ни еды, ни голоса Ичиро, ни чужого сочувствия. Просто тишины. Чтобы выжить.

***

Палата уже наполовину пуста — остались только свёрнутый в сумку комплект чёрной одежды, бумажник и лекарства в белом пакете. Натаниэль застёгивает манжеты рубашки, когда дверь мягко приоткрывается — входит Эндрю. Всё как всегда: без стука, но не из грубости, а из привычки быть там, где нужен. — Всё готово к выписке, — сухо проговаривает Эндрю, подходя к кровати и протягивая список — назначение, контактный номер, дозировка. — Аарон хотел сам принести, но его задержали на осмотре. Натаниэль берёт листок, мельком глядя в глаза Эндрю. В этих серых зрачках — ни капли мягкости. Только аналитическая ясность. — И ты пришёл вместо него? — бросает Натаниэль, больше для проверки. Эндрю не отвечает сразу. Только слабо дёргается угол губ. — Он считает, что ты не будешь беречь себя. Я считаю — что будешь, но только из упрямства. Не из инстинкта самосохранения. Натаниэль прищуривается. — А тебе не плевать? Пауза. Эндрю смотрит прямо. — Будет хуже, если ты сдохнешь. Не потому что мне не всё равно. А потому что кому-то всё-таки не всё равно. Воздух между ними немного сдвигается. Натаниэль на мгновение задерживает взгляд, затем опускает бумагу в карман. — Вы, близнецы, странные. Один как солнце, второй — как скальпель. — В этой истории солнце чаще обжигает, — хмыкает Эндрю. — А скальпель хотя бы точен. Натаниэль тихо фыркает, подхватывает сумку и направляется к двери. Уже у порога оборачивается. — Скажи Аарону, чтобы не переживал. Я всё ещё умею выживать. — А я скажу ему, что ты просто не умеешь умирать. Всё остальное — неважно. Он идёт к машине без оглядки. Спина ровная, взгляд сосредоточенный. В голове ещё звучит голос Эндрю: “Ты просто не умеешь умирать.” Наверное, правда. Даже когда умирает что-то внутри — чувство, семья, смысл — тело всё ещё двигается вперёд. Словно механизм. Машина тронулась, и в первые минуты Натаниэль просто молчал. Смотрел на улицы — всё такое же знакомое, всё такое же серое. Но мысль уже точила изнутри. Даики. Мальчик. Случайный, незнакомый — и почему-то ключевой. “Если бы он был ничем, его бы не трогали. Но его хотели убрать.” “Если бы он не был Ичиро нужен…” Мысли были слишком громкими и без стоящего ответа. Этот ребенок явно был чем-то важным, но Натаниэль никак не мог уловить где и почему он важен. В голове вспоминается мысль о том, что сыну Ичиро уже 5 лет. Даики выглядит как ребенок этого же возраста. Пазл собрался. Натаниэль не смог сдержать нервный смех. Все это время ответ был на поверхности, он пожертвовал своим ребенком ради чужого, эта мысль не давала покоя. За все это время, такой короткий срок, он успел привязаться к этому не сформировавшемуся созданию.

***

Машина замедлилась и плавно остановилась у обрамлённых камнем ворот. Дом стоял как и всегда — холодный, ровный, без признаков того, что внутри кто-то ждал. Слишком большой, слишком пустой. Его крепость, его тюрьма. И его поле боя. Водитель вылез первым, открыл дверь. Натаниэль не спешил. Лишь после пары секунд молчания выбрался наружу, сумку перекинул через плечо. — Господин Морияма, — вдруг произнёс водитель. Голос — негромкий, но уверенный. — Во время вашего отсутствия к дому подходили двое. Служба безопасности их остановила. Один — посыльный от господина Ичиро. Второго мы не опознали. Инструкции выполнили, передавать вам ничего не велено. Натаниэль лишь кивнул. — Молодцы. Продолжайте в том же духе. Всё, что приходит “от него” — фильтруйте. Особенно людей. — Понял. Он прошёл через ворота сам, не дожидаясь, пока откроют дверь. Коды доступа помнил даже в полусне. Дверь отозвалась коротким щелчком, и внутри его встретила тишина. Дом пах так, будто никто здесь не жил всё это время. Или как будто здесь давно живёт только пустота. Он не стал ходить по комнатам. Сразу прошёл в спальню, бросил сумку на край кровати. Медленно, методично разложил вещи: лекарства — в верхний ящик, рубашки — в шкаф, документы — подальше от посторонних глаз. На душе было сухо. Даже мысли текли не эмоциями, а распорядком. Душ. Он снял одежду молча, будто сдирал с себя запах больницы и чужих прикосновений. Горячая вода обрушилась тяжело, обволакивая тело — и будто возвращая его себе. Кожа жгла, но приятно. С мылом уходили слабость, стерильность, всё ненастоящее. Он снова становился собой. В зеркале отразилось то же лицо, но с чуть более жёсткими чертами. Тонкая полоска шрама, лёгкая тень под глазами. Но взгляд был прежний. Холодный. Цельный. “Ты жив. И этого уже достаточно, чтобы они начали бояться.” Он вышел, вытерся, накинул чёрную футболку. На пару секунд задержался у окна, глядя на двор, где тени от фонарей будто ползли по плитке. Потом вернулся в спальню, лёг на кровать. Не изнеможение — скорее восстановление. Так ложатся не чтобы отдохнуть, а чтобы зарядить батарею перед битвой. — Завтра на работу. С утра. — Без церемоний. Без паузы. Он закрыл глаза. На губах не было ни тени улыбки. Только полное, хищное спокойствие.