Волшебники, звери и прочие неприятности

      Неловко. Неловко. Неловко.       Ужасно неловко.       Он и в самом деле хотел её поцеловать?.. Она и в самом деле хотела, чтобы он это сделал?..       Вопросы, как заведенные, кружились в её голове, но Гермиона не хотела слышать ответов, и не хотела их искать. Все, чего она хотела — это забыть об этом эпизоде навсегда, стереть его из памяти, будто никогда не было — но кровь предательски шумела в ушах, губы горели, а ноги подгибались, словно колени вдруг превратились в желе.       Не об этом она должна думать! Не об этом! А о том, как выбраться отсюда как можно скорее.       — У меня есть с собой кое-какие книги, — проговорила она, когда ужин был сметен с тарелок. — Я заварю чай, ты вымоешь посуду, и можем поискать в них что-нибудь… подходящее.       — Вымыть посуду? — вскинул брови Малфой. Эта надменная гримаса мгновенно её отрезвила.       — Я готовила, ты моешь посуду, — холодно ответила Гермиона. — Все честно. Я тебе не прислуга.       — Я… никогда в жизни не мыл посуду, — опустив глаза, признался он.       Наступила её очередь вскидывать брови.       — Котлы у Снейпа чистил?       — Без магии?! — ужаснулся Малфой.       — Можешь и магией, — пожала плечами Гермиона. — Мне все равно, я же не Снейп.       Ей послышалось, или он в самом деле пробормотал себе под нос: «Еще неизвестно, кто хуже»?!       Решив не поддаваться на провокации, она быстро вскипятила воду в чайнике, заварила чай и, поколебавшись, достала из шкафчика пачку печенья. С одной стороны — неизвестно, как надолго они здесь застряли, и надо бы экономить продукты, но с другой — их наверняка уже ищут, и обязательно найдут. А значит, выпить чаю с печеньем они вполне могут себе позволить. Малфой героически собрал всю грязную посуду в раковину и теперь с лицом, исполненным глубочайшей печали, созерцал полученную композицию — но Гермиона не собиралась ему помогать.       Книг оказалось много. Гораздо больше, чем она ожидала — но, возможно, в одной из них и в самом деле найдется хоть какая-то информация, которая может им пригодиться. Сложив всю свою передвижную библиотеку в четыре высоченные стопки на столе в гостиной, она решила все-таки сперва принять душ и переодеться, а потом уже пускаться в погоню за ответами.       Когда она вернулась, Малфой уже сидел на диване, вытянув свои длинные ноги на половину комнаты, листал какую-то книгу и сосредоточенно грыз печенье, время от времени слизывая прилипшие к губам крошки розовым кончиком языка.       — А эти ты уже просмотрел? — спросила она и кивнула на стопочку в несколько книг, которые он переложил на диван. На него Гермиона старалась больше не смотреть.       — «Взлет и падение темных искусств», «Ворожба по числам и словам», «Словник чародея», «История Хогвартса», — скучным тоном перечислил он названия. — Вряд ли там есть что-то полезное.       — А вот и неправда! — возмутилась она. — Как минимум, в «Истории Хогвартса» есть глава про Запретный лес, и…       — … и там нет ничего похожего на эту ситуацию, — парировал Малфой. — Поверь на слово, я её чуть не наизусть знаю.       Он был прав — Гермиона тоже знала эту книгу назубок, но из чистого упрямства все-таки взяла «Взлет и падение темных искусств» и начала бегло просматривать страницы.       Чай вскоре был выпит, заварен еще раз и выпит снова, печенье закончилось, стопок книг стало на одну меньше, а к ответу они не приблизились ни на шаг. Без часов нельзя было понять, сколько прошло времени, но, судя по затекшей спине и плывущим перед глазами строчкам — немало. Малфой отчаянно зевал, но пытался делать это украдкой, то и дело прикрываясь очередной книгой.       — Иди спать, — решительно заявила Гермиона. — Неизвестно, что нас ждет завтра, надо попытаться выспаться.       — А ты? — вскинул голову он.       — Я закончу с этой, и тоже пойду, — не моргнув глазом, соврала Гермиона. Ну не объяснять же ему, что, как бы она ни устала, уснуть все равно не сможет. Не теперь, когда она знает, что у входа в палатку не дежурят ни Гарри, ни Рон… а на вредноскоп надежды мало. Может, он просто не среагирует на то, что притаилось снаружи?..       Малфой окинул скептическим взглядом диван, заваленный книгами.       — Кровать в твоем распоряжении, — опустив взгляд в книгу, проговорила Гермиона. — В отличие от тебя, я и здесь помещусь.       — Мерлин, Грейнджер, не надо таких жертв!       — Это не жертвы. Я… Я привыкла ложиться поздно, а свет будет тебе мешать.       Малфой смерил её нечитаемым взглядом — но, как ни странно, спорить не стал. Дождавшись, когда за ним закроется дверь, Гермиона отложила в сторону книгу — «Антология заклинаний XVII века», ничего интересного, — набросила куртку, взяла волшебную палочку в одну руку, вредноскоп — в другую и выскользнула из палатки.       На лес уже опустилась ночь. Деревья обступали палатку со всех сторон непроглядной чернотой, и только высоко-высоко в небе сияли звезды и узкий серп луны. Что ж, хотя бы оборотней можно не бояться... Было тихо — пожалуй, слишком уж тихо. Не шумел в ветвях ветер, не стрекотали сверчки, и даже уханья сов, извечных ночных хищников, не было слышно. Гермиона поежилась и крепче сжала в ладони вредноскоп. Если затаившаяся где-то там опасность приблизится — он должен сработать. Ведь должен?..       Ей казалось, что здесь будет спокойнее. Что она перестанет вслушиваться в звуки, доносящиеся снаружи, не будет тревожно оглядываться на вход каждые пару минут. Но ничего не изменилось; тревога никуда не ушла. Снова и снова взгляд скользил по темной массе вокруг в поисках огонька, проблеска, движения — но лес оставался безмолвным и беззвучным. А мысли в голове становились все громче…       Вдруг раздался тихий, приглушенный звук. Крик? Стон?! Гермиона мгновенно вскочила на ноги. Люмос осветил небольшой участок поляны — ничего. Ни одна травинка не покачивалась, потревоженная чужими шагами, ни один листок не шелохнулся.       Звук повторился — и она с ужасом осознала, что он доносится не снаружи, а изнутри. Из палатки. Малфой!..       В спальне она оказалась мгновенно, не успев даже задуматься о том, что делает. Здесь было тихо. И пусто — если не считать самого Малфоя. Он спал — но спал беспокойно. Голые ноги запутались в скомканном одеяле, кожа обнаженного торса блестела от пота.       — Нет, нет… пожалуйста! Это не он, не он! Отец… мама… не надо…       Тихое, невнятное бормотание перерастало в стон, стон — в крик. Сердце Гермионы сжалось. Она знала, что такое кошмары — знала непонаслышке. Сколько раз в спальне Гриффиндора другие просыпались от её крика! Сколько раз она сама просыпалась от криков других…       Она осторожно опустилась на край постели. Коснулась влажного лба, едва дотрагиваясь, почти нежно, смахнула прилипшие пряди волос. Он затих, словно прислушиваясь к её касаниям. Нужно было просто разбудить — Гермиона знала. Как знала и то, что не станет этого делать.       Он не проснется. Он никогда не узнает. А это… всего лишь любопытство, не так ли?..       Кончики пальцев скользнули вдоль острой скулы. Щетина царапнула кожу. Щека была колючей, как и он сам. А губы… губы мягкие.       Он наморщил нос, отвернулся — и Гермиона отпрянула. Не проснулся. Нет. Но и кошмар, похоже, отступил. Ей нужно, она должна уйти. Но невозможно было оторвать взгляда. Невозможно — перестать смотреть.       Она уже видела все это. Видела эту шею, видела гладкую, точно мраморную, грудь с двумя темными пятнами сосков, дорожку светлых, едва заметных волос, начинавшуюся чуть ниже пупка и уходящую вниз… И сейчас ей хотелось смотреть — но уже не только глазами.       Тихо, неслышно. Так бабочки опускаются на цветок; так воруют ключи из чужих карманов. По шее, от линии роста волос вдоль длинной выступающей мышцы, переходящей в плечо. Ключица — словно мостик. Ямка под горлом, от неё — длинная ложбинка, разделяющая грудь на две идеально идентичные половины. Впадина пупка, твердые даже сейчас мышцы живота под мягкой, шелковистой кожей…       Это уже не касания — её движения сильные, жадные, жаждущие. Она вдруг осознала, вскинула голову — и напоролась на острый, словно клинок меча, взгляд потемневших глаз.       Он больше не спал.       Сердце забилось чаще, дыхание сбилось. Но страха — нет. Почему-то больше нет.       — Давай, Грейнджер. Ты же хотела этого, верно?       Хотела?..       Она перекидывает ногу и опускается на его бедра. Он садится, поднимается ей навстречу. Теперь и его руки — касаются, трогают… смотрят. По спине вдоль позвоночника — вверх, задирая футболку. Крохотная заминка, щелчок застежки. Его ладони ложатся на ребра, а большие пальцы проскальзывают в чашечки лифа. В его руках она — такая хрупкая, такая... покорная.       — Признайся, что ты хотела, — горячий шепот обжигает кожу. Его руки везде — и одновременно именно там, где они больше всего необходимы. — С того самого дня, в кабинете. Сколько похоти было в твоих глазах!..       Она отшатывается, пытается вырваться — но он держит слишком крепко. Горячий язык оставляет влажный след на её шее. Зубы задевают мочку уха. Губы приближаются к губам — и останавливаются в считанных миллиметрах.       — И когда садилась ко мне на метлу. Когда прижималась ко мне там, в кладовке. Когда я касался твоих волос в совятне. И в том ресторане, когда обхватывала губами соломинку — ты хотела меня. Никто тебя не услышит, — шепчут они. — Никто не узнает. Просто скажи.       Её собственные губы горят, полыхают огнем, а между ног расцветает тянущее, томительное ощущение — необходимости, почти боли.       Нужно просто сказать. Просто — признаться. Но внутренности жжет уже не огнем — стылым, ледяным холодом страха. Его глаза — напротив. Он — повсюду: под ней, на ней, он уже в ней. Словно яд, попавший в организм случайно и растекшийся по венам, артериям, сосудам — до самых мелких капилляров. Его глаза — напротив, и они до ужаса напоминают её собственные. Им — не солгать. От них — не скрыться.       Хотела?..       — Хочу.       Щелчок спущенного курка. Тихий свист лезвия гильотины. Мгновение, которое делит — на до и после.       Все, что было до — исчезло, растаяло, растворилось. А после… после были его губы — на её губах, его руки — на её обнаженной коже, его тело — так мучительно, так недостаточно близко к её. И хотелось смеяться и плакать, хотелось шептать глупости, разбиваясь от счастья, хотелось большего, большего, большего…       Откуда-то издалека донесся тихий, приглушенный звук. Крик? Стон?..       К черту. Она не хочет ничего слышать. Она хочет быть здесь — здесь и сейчас, навечно, навсегда, хотя бы еще чуть-чуть!.. Только не теперь, когда… Но эта реальность уже истаивала, расползалась клочьями тумана, испарялась предрассветной дымкой.       Гермиона открыла глаза.       Она лежала на земле. Вокруг — темная громада мертвого леса, россыпь сияющих звезд над головой. Волшебная палочка валялась рядом, вредноскоп откатился на пару футов — безмолвный, безжизненный.       Звук повторился. Он доносился из палатки — приглушенный, едва слышный. Кошмары. Им обоим в эту ночь снились кошмары.       Гермиона поднялась, подхватила вредноскоп, палочку — и вернулась в палатку.