Обними и никогда, никуда не отпускай...

Снег, лёгкий снег, падающий с американского неба на американскую же землю – хотя какая, к черту, национальная принадлежность может быть у земли и неба? – приятно покалывал щёки и налипал на очки, заставляя щуриться. Настя любила снег, но сейчас шла, не замечая его. Оглядывалась на свое прошлое, относительно недавнее. И потихоньку осознавала – сейчас она не могла оказаться в другой ситуации. Всё шло к тому, чтобы идти по Нью-Йорку, держась за руки с Михаилом Ходорковским. За последние годы он действительно стал её самым близким человеком – пусть они и совсем недавно перешли на "ты". Это не мешало ничему: ни совместной работе, ни долгим беседам и редким встречам. Дети, когда Шевченко ещё жила в Москве, всегда спрашивали, "Когда приедет дядя Миша?", упорно отказываясь усвоить, почему приехать в гости для мужчины, мягко говоря, проблематично. Потом уже, став старше и узнав всю историю, вопросы у них отпали. Но Михаил присутствовал в жизни активистки, несмотря на разделяющие их километры. Звонил, и иногда после обсуждения рабочих моментов вежливо интересовался делами самой Насти, что-то спрашивал, беспокоился. Анастасии это казалось очень трогательным, хотя она поначалу наивно старалась убедить себя, что Ходорковский ведёт себя так со всеми, что это ради повышения эффективности сотрудников... Смешно. Разумеется, дела обстояли не так, и активистка в глубине души всегда это знала. Просто было очень странно осознавать чужую заботу, которую Шевченко старалась ни от кого не просить. Всё равно, размышляла она, ничего не длится вечно, и зачем лишний раз обманывать себя? Но наступила черная полоса, потянулись долгие месяцы домашнего ареста, и Шевченко ходила кругами по квартире, словно хищник в вальере – запертая вместо камеры в осточертевших комнатах, без связи с внешним миром... Скучала по всем, но особенной болью отдавалась разлука с Михаилом. Без его интеллигентного вида, спокойного голоса со вскользь проброшенными шутками она действительно тосковала, между тем стараясь заглушить это опасное чувство. Где-то там, далеко, за пределами этого тесного мирка ее комфортабельной тюрьмы был дождливый Лондон, и был Ходорковский. Наверное, иногда он вспоминал о своих особо неудачливых сотрудниках, раскиданных по местам не столь отдаленным. Возможно, так думать было не слишком правильно, но Настя изредка утешала себя подобными мыслями. Михаил же никогда не говорил, что скучал, но слова оказались излишни; вся радость при первой после долгой разлуки встрече – когда Шевченко удалось вырваться из когтистых ГБ-шных лап – выразилась в долгом взгляде и улыбке, в протянутых для объятий руках. Расставаться дальше на долгое время не было ни сил, ни желания. Они не являлись типичным начальником и подчинённой. Так, скорее два частных лица, неожиданно потерянных на чужой земле среди десятков и сотен других эмигрантов, на что-то робко надеющихся вопреки всему. Теперь Ходорковский наконец-то зашёл в гости к Анастасии – сколько раз обещали друг другу – и сам приглашал её к себе. Сын активистки, тоже Михаил, всегда радовался приходу взрослого тёзки, дочь иногда бросала на мать внимательные хитроватые взгляды. Ей, со стороны, все было давно понятно. А потом появился Антивоенный комитет, встречи, проекты: жизнь, как известно, сможет пробиться везде. Сначала Шевченко казался,что она раз за разом оказывается с Ходорковским в одной лодке случайно... Но он действительно выделял её среди прочих. Это льстило и беспокоило одновременно: чем радостней было ощущать рядом плечо, готовое поддержать, тем страшнее становилось от мысли, что это может закончиться в любой момент. Шевченко пыталась унять тревогу, но неизменно возвращалась мыслями к одному – все хорошее рано или поздно закончится. Друзьями в обычном понимании этого слова они не стали – но доверяли и открывались друг другу все больше, а после очередной встречи уставшая Анастасия даже заснула на плече Михаила. Они оба тогда только рассмеялись, но Шевченко с тоской подумала: его жена может делать так абсолютно спокойно и сколько захочет. Может наслаждаться долгими взглядами Ходорковского не от случая к случаю, а постоянно, и имеет законные основания получать комплименты из его завораживающих уст. А она – просто человек рядом, одна из, которой можно, конечно, иногда излить душу, но потом неизменно сказать "извините, Настя" и увести разговор в другое русло, не желая признаваться в своей мимолетной слабости. Ревности к Инне Анастасия не испытывала, но вот грусть.. легкую грусть – очень даже. В какой-то момент Шевченко уже привычно опустила глаза на крепкие руки Михаила, скользнула взглядом к пальцам, чтобы в очередной раз увидеть блеск обручального кольца и напомнить себе: даже начинать мечтать нет смысла. Кольца не было.