Обними и никогда, никуда не отпускай...

Наверное, они бы ещё очень долго ходили вокруг да около, бросая друг другу долгие взгляды, как бы ненароком касаясь чужой руки – чтобы прошибло током от ощущения тепла. Подбирали бы фразы, думали... В одно утро всё разрешилось.    Когда Настя взглянула на экран телефона, разрываемого от уведомлений, она на миг замерла. Почему-то первым бросились в глаза не новостные посты, а короткое сообщение от Гудкова – непонятно, старшего или младшго. "Лёшу Навального убили". Шевченко сидела, неосознанно схватившись за сердце и листала одни за другим одинаковые новости, прикусив губу до боли, возможно, чтобы не вскрикнуть. Через час ей написал Михаил. Не позвонил, как предпочитал делать обычно, а именно написал – хотя женщина знала его хорошо, и без лишних слов уловила, как дрожит голос всегда спокойного мужчины, и как он пытается держаться, пока дольше обыкновенного печатает ей что-то утешительное. Настя просила о встрече, о внеплановом собрании Комитета – и Ходорковский неожиданно согласился. Ну да, он же сильный...   На следующий день в штаб-квартире было одновременно многолюдно и пусто – всеобщая потерянность захлестывала людей. Многие курили, и посещение наполнил едкий запах дыма, изредка разбавленный нотками вишни или ментола. Михаил тоже пришел, конечно же, но Шевченко заметила его не сразу: он бродил возле пустых столов спиной к остальным, не обращая внимания на разговоры. – Михаил Борисович.. – окликнула мужчину активистка, торпливо подходя ближе. Ходорковский замер, потом быстро и резко обернулся. – А, это вы, Настя... – он выглядел растеряно, и проговаривал слова тихо, словно нехотя. Шевченко подошла ещё на шаг, пытаясь заглянуть мужчине в лицо, точно сейчас это – самая важная вещь на свете. – Да.. какой-то кошмар, – озвучила общую мысль Анастасия, не зная, что ещё говорить. Вид Михаила, наконец-то поднявшего на неё взгляд, поразил женщину. Он снял очки и нервно крутил их в руках, но не это было главным... Глаза. В них впервые за годы знакомства Шевченко увидела какую-то отчаянную, всеобъемлющую тоску, не по человеку даже – по надежде. Сжатые в линию губы, сошедшиеся на переносице брови, даже выступы скул – всё было исполнено ею, немой печалью, скрытой за сомкнутыми зубами, за опущенным забралом внешнего спокойствия, чтобы ни одна живая душа не услышала, не узнала... Настя не сразу поняла, что тихо плачет, как не сразу увидела, что карие глаза напротив её лица тоже наполнились влагой, только всё её острое восприятие неожиданно исчезло. Теперь она – просто женщина, по чьей щеке катится безмолвная слеза, а он – просто мужчина, торопливо надевший очки, а потом взявший за холодные руки, прежде чем обнять, как-то порывисто, резко, одновременно прижимаясь к себе и вжимаясь в чужое тело с наивным желанием раствориться м не чувствовать.... Через несколько минут они отстранились друг от друга, но это не имело значения для крепко сцепленных рук – холодной и горячей ладоней, ищущих точку опоры. Анастасия, казалось, утратила способность воспринимать смысл слов, зато легко считывала эмоции: опустошение, ярость, скорбь – траурный букет. А потом они долго не смотрели друг на друга, лишь сквозь пальцы переходил электрический ток. Только после собрания, устремляясь в людской массе к выходу, их обоих словно потянуло куда-то в сторону, в коридорные закутки. Прислонившись спиной к стене, Ходорковский долго, захлебываясь, смотрел на лицо Анастасии, в один момент, дерганным движением привлек её к себе одной рукой. А она, словно в попытке не сойти с ума и удержать от этой же участи его, вдруг изогнула шею и поцеловала приоткрытые мужские губы с чуть заметной трещинкой посередине. Закрыв глаза и неосознанно сжав мужские плечи – достаточно больно сминая кожу, и ощущая ладони на на своих щеках, Шевченко вкладывала в поцелуй всю душу, которую, как оказалось, она пронесла таки через свой крутой маршрут. И Ходорковский отвечал ей, слегка скованно и напряжённо, однако неизменно раскрываясь в своих скупых, но оттого ещё более красноречивых и желанных действиях. – Теперь мы будем бояться потерять ещё и друг друга, – протянул Михаил как-то опустошено, кода поцелуй угас, выпив остроту чувств. Не давая Насте ответить, Ходорковский крепко обнял её,закрыв глаза и прижавшись к горящей от волнения женской щеке. – Всё равно, – чуть отступив, тихо, но твердо отозвалась Шевченко – Мне даже не страшно.. почти. Лучше так, чем.. чем одним.. Мужчина кивнул, неожиданно испытав невыразимое облегчение. Их руки были сплетены, когда Ходорковский взглядом указал на выход, и окружившая их толпа начала расходиться , не забывая запечатлеть пару в объективе фото и видеокамер. – Куда мы? – негромко поинтересовалась Настя, едва они остались одни. – А ты бы куда пошла? – Куда-нибудь.. – женщина вяло махнула рукой, склонив голову кпоечу Михаила – Просто чтобы идти. А потом нашла бы тихое место и долго жаловалась на жизнь.. – Так и поступим, – через спокойствие в голосе Ходорковского пробивалось что-то другое, непозволительно-личное, Шевченко понимала это каким-то шестым чувством. Наверное, подобные нотки звучали и в её тихих словах... В конце концов, это все было неважно. Важно, если так подумать, только одно – что их ладони наконец-то греют друг друга. – А ведь потом.. надо будет как-то всё объяснять.. – протянула Настя просто, чтобы прервать пустоту. В глазах Михаила блеснула прежняя искра и у женщины неожиданно чуть отлегло от сердца. – Детям, имеешь ввиду? Они всё поймут, я тебя уверяю. Нам надо как-нибудь встретиться всем, и.. но это потом ладно? – Да, конечно, – Шевченко встретилась с Ходорковским взглядом. У них теперь очень много времени для разговоров, и потом они ещё успеют обсудить всё, а пока... Пока взгляды и прикосновения говорили лучше любых слов.