Однажды в Третьем Риме

      Он проснулся поздно, солнце уже заливало дворик перед домом и настойчиво стучалось в крохотные окошки его подвальчика. Здесь всегда было сыровато, поэтому зимой приходилось постоянно топить печь и кутаться в свитера, зато поздней весной и летом, в редкий час небывалой жары, здесь стояла приятная прохлада.       Умывшись и приготовив скромный завтрак, состоявший из яичницы и поджаренного хлеба, он подхватил со стола текст, который взялся переводить на прошлой неделе, и вышел во двор.       В почтовом ящике обнаружилось письмо, в котором его настоятельно просили в ближайшее время явиться в Союз Писателей и сдать свое удостоверение. Что ж, рано или поздно это должно было случиться, и он заставил себя не падать духом. Что, в конце концов, он терял? Репутацию? Где там! Он запятнал ее еще когда «Пилат» оказался им неугоден.       Огромный пушистый кот, который часто заходил к нему и которого мастер прозвал Бегемотом, нежился на солнце прямо на дорожке, ведущей к калитке. На кличку Бегемот не отзывался, в руки давался редко, да и то только после того, как мастер наливал ему в блюдце молоко или угощал кусочками колбасы.       Устроившись в беседке, он разложил перед собой листы и взялся за перевод, но мысли были заняты совсем другим.       Всю ночь ему снилось странное: будто бы его новый знакомый артист Воланд оказался на самом деле никаким не артистом, а самым настоящим дьяволом. И прибыл в Москву не один, а с целой свитой, состоящей из вампирши, циркача в клетчатом костюме и демона с бельмом на глазу. Образы были настолько яркие, что до сих пор не выветрились из головы. Казалось, ничто уже не заставит его забыть, каким визгливым голосом кричал клетчатый, которого он прозвал Коровьевым, и как прекрасная вампирша Гелла в одну секунду перевоплощалась из молодой обольстительной девушки в мерзкую старуху.       Он записал на листе имена всех героев и их краткую характеристику. Теперь, когда каждый из них обрел не только яркую внешность, но и своеобразные черты характера (например, Азазелло — слепой на один глаз демон, был угрюм, ворчлив и невоспитан), самым загадочным персонажем оставался сам Воланд.       Мастер практически ничего не успел о нем узнать, кроме того, что родился тот в Берлине, окончил театральное училище, успел пожить в Париже и Вене, а в Москву приехал по приглашению. Вчера, или вернее сказать — сегодня, они гуляли до трех утра и расстались у «Метрополя». Иностранец живо заинтересовался его «Пилатом» и даже выпросил почитать. Мастер согласился с неохотой. После того, как пьесу обвинили в несоответствии идеологии государства, он засунул рукопись на самую дальнюю полку.       Сны были всего лишь отражением вчерашних впечатлений: его так поразил блистательный иностранец, что мозг перенес его образ из реальности в сновидения. Но почему тогда даже наяву Воланд не шел из головы?       Мастер спустился в подвальчик, схватил с вешалки пиджак, вывернул карманы и достал аляповатую программку вчерашнего спектакля; внимательно изучив ее, нашел Воланда среди артистов. Перед его фамилией стояла буква Т., больше ничего сказано не было.       Забавно, что вчера они оба не сговариваясь решили сбежать сразу после премьеры спектакля. Воланд был ведущим актёром, вряд ли побег удался ему легко, и — мастер был убеждён — встретились они не случайно.       Сегодня они договорились увидеться в обед в кафе на улице Горького, и он то и дело поглядывал на часы, невольно поторапливая стрелки. Но те, как назло, плелись с улиточной скоростью, а иногда, казалось, и вовсе замирали, заставляя время растягиваться, как патока. Наконец он не выдержал: взял шляпу и пиджак, вышел на улицу и вприпрыжку пошел на Горького.       Снова стояла жара, как будто не было вчера ливня. Воздух был влажным, поэтому к концу прогулки пот катил с него градом. Вытирая лоб платком, он зашел в кафе. Здесь стояла прохлада, все столики пустовали, кроме одного. Он явился в назначенное место на пятнадцать минут раньше и обнаружил, что Воланд уже ждет его, вальяжно развалившись на стуле и наполовину скрывшись за свежей «Правдой».       — Убегаете от кого-то? — шутливо спросил он, увидев запыхавшегося мастера.       — Наоборот, я спешил на встречу, а вы опередили меня и все равно пришли раньше. Но не читайте за обедом советских газет: они портят аппетит.       Воланд усмехнулся и отложил номер.       — А ведь она не так уж и плоха, ваша «Правда». Сколько достижений за один только месяц, с ума сойти.       — Если бы все, что пишут в ней, действительно было правдой, — откликнулся мастер, — мы бы уже давно были впереди всей планеты.       — Вы многого хотите от простой газеты. Я предлагаю вам нечто более приземлённое. Выпьем кофе?       Они уселись друг напротив друга. Сейчас, при свете дня, мастеру удалось в деталях рассмотреть своего нового знакомого. Воланд был не красив и не уродлив. Лицо у него было открытое, лоб до того высокий, что занимал натурально половину лица, тёмные волосы зализаны были назад, широкий и скошенный вправо рот часто растягивался в улыбке не то веселой, не то глумливой. Но самое интересное, что глаза у него были разного цвета, один зеленый, другой — черный. Навскидку Воланду было не больше сорока пяти, он гладко брился и укладывал волосы гелем. Он был словно картинка на обложке журналов, которые никогда не продавались в Советском Союзе.       — Вы так пристально разглядываете меня, что я уж подумал, нет ли у меня чего эдакого на лице, — нарушил затянувшееся молчание Воланд. Его взгляд потяжелел, разноцветные глаза смотрели слегка устало, но внимательно. Мастер заметил на его указательном пальце странной формы кольцо, которое, вероятно, не разглядел вчера в темноте.       — Знаете, кого вы мне напоминаете? — выпалил он и сразу же пожалел, но было уже поздно. Воланд весь подобрался и даже закусил губу от любопытства.       — Кого же? — нетерпеливо спросил он, — Ну, кого?       Мастер прикрыл глаза, и перед ним снова предстал образ из снов. Да, это определенно было стопроцентное попадание, только как объяснить это человеку, с которым знаком меньше суток?       Не мог же он просто сказать, что Воланд напомнил ему…       — Дьявола.       Сказав это, мастер схватил свою чашку кофе и выпил его залпом, как будто это была водка.       Воланд смерил его долгим, нечитаемым взглядом, а потом громко расхохотался. Сравнение с сатаной не только не обидело его, но очень развеселило.       — Однажды я играл Мефистофеля в Дрезденском театре, — поведал он с хитрой улыбкой, — Viele sagten dann, dass ich gut gespielt habe.       — Не сомневаюсь. — чуть не подавившись, согласился мастер, — Так вы не сердитесь?       — Я?! — театрально удивился Воланд, — Ничуть! Если уж на то пошло, вы, писатели, интересный народ и подмечаете то, что простым людям может и в глаза сразу не броситься. Кстати спросить, вы принесли пьесу? Вчера обещали.       — Как вы просили, — мастер протянул ему рукопись о Пилате, слегка сбитый с толку такой неожиданной сменой вектора разговора.       — Когда вы вчера сказали, что ее запретили к постановке, я сразу же понял, что жуть как хочу ее увидеть, — сверкая глазами, радостно сообщил Воланд. — Позволите, я прочту прямо здесь? Я быстро читаю.       Он и правда, кажется, владел техникой скорочтения, или мастеру просто казалось, что он пробегал текст со сверхъестественной скоростью, при этом не упуская ни малейшей детали. Мастер чувствовал себя школьником у доски, внезапно забывшим урок. Он настолько привык безэмоционально относиться к критике своих произведений, что сейчас волнение это было необъяснимо.       — Как они обосновали запрет? — закончив, немедленно спросил Воланд.       По его взгляду и тону невозможно было понять, что он думает о пьесе, понравилось ему, или же он считает прочитанное полной околесицей.       — Пилат верит Иешуа и раскаивается за несправедливую казнь. Это недопустимо, ведь советскому человеку не пристало веровать в бога, потому что бога нет. — скептически ответил мастер.       На эти слова Воланд только снисходительно улыбнулся и сунул мастеру рукопись обратно.       — По их мнению Пилата можно сравнивать с простым советским гражданином?       — Нет, но...       — А! Знаете, а ведь я многое успел прочесть в «Правде», пока ждал вас. Вот, что мне непонятно, — заявил Воланд, подавшись вперёд и чуть не сбив локтем чашку с кофе. — Почему в вашей стране так яро отрицается существование бога? Неужели там, — он поднял указательный палец вверх, — думают, что контролировать людские умы можно посредством атеизма? Трудно заставить людей отринуть веру, и уж точно невозможно сделать это насильно.       — Вы верно говорите. Однако они хотят сохранить хотя бы видимость того, что у нас в стране нет места религии.       — На протяжении всей истории церковь была сильнейшим рычагом давления на общество, — вкрадчиво сказал Воланд. — А у вас — бэм! — он изобразил рукой взрыв, — и решили, что обойдутся без нее!       С деланным спокойствием он откинулся на спинку стула и забросил ногу на ногу, но глаза его метали молнии, а подвижные губы выдавали настроение, брезгливо скривившись. Мастер смотрел на него со смесью ужаса и восхищения. Воланд накрыл его руку своей и, словно прочитав его мысли, проникновенно заглянул в лицо.       — Только не забрасывайте своё дело. Напишите еще что-нибудь. — громким шепотом попросил он, — Sie machen das wunderschön.       Мастер кивнул, внезапно почувствовав себя больным от этого тяжелого, острого взгляда, который пронзил его, как метко брошенное копье.       — А теперь прошу меня извинить. Мне нужно быть в театре через полчаса, — как ни в чем не бывало сказал Воланд изменившимся голосом, — Но в понедельник у меня выходной, и мы могли бы встретиться abermals. Я не буду лукавить и скажу прямо: вы и ваши тексты заинтересовали меня ужасно.       Они вышли из кафе, и мир вокруг наполнился голосами и шумом строительных работ. Мастер взялся проводить его до театра, и пока они пробирались по деревянным настилам, ползшим по мостовой, как гигантские неказистые змеи, он предложил:       — Может быть вы зайдете ко мне в понедельник? Отсюда недалеко, я живу в Мансуровском переулке. Там у меня скромный и уютный… подвал.       — Вы живёте в подвале? — переспросил Воланд, решительно ступая блестящими ботинками прямо по развороченной от дождя земле и чудом не пачкая их. — В таком случае я с удовольствием зайду к вам.