Однажды в Третьем Риме

      Был понедельник — ветреный, но по-июньски ласковый. Еще вчера утром мастер сдал свое удостоверение, а сегодня коротал время в тенистой беседке, набрасывая новый текст. Проклятый сон про дьявола с лицом его нового знакомого Воланда не шел из головы, и он решил облечь его в роман. Пока были готовы только три главы, да и те сыроваты, но написанное ему все равно нравилось. После пьесы о прокуратуре и Христе роман о дьяволе ощущался как одна большая насмешка над всеми, кто раскритиковал «Пилата».       Теперь этот роман был всем, что он противопоставил своим обидчикам. Обидчики ли они были, если подумать? Такие же винтики системы, как и он, только исправные, в то время как он был выброшен за борт. Ничего кроме книг и романа у него не осталось, и он хватался за это, как утопающий хватается за последнюю надежду.       Он с тихой грустью и нежностью смотрел на свой домик, ушедший на пол-этажа под землю. Через неделю нужно было заплатить за жилье, а в кармане остался жалкий гривенник. Последние деньги ушли на мало-мальски приличную еду: ему хотелось угостить сегодня Воланда вкусным ужином.       В прошлом месяце он за копейки отнес несколько редких изданий в букинистический магазин, но теперь, когда надежда на постановку о Понтии Пилате, а следовательно, и на хоть какой-то гонорар, разбилась, он был вынужден идти на крайние меры: продавать все, за что можно было получить хоть какие-то деньги.       Ровно в шесть послышался стук в ворота, на пороге стоял Воланд. Сегодня на нем был вишневый костюм и франтоватая кремовая рубашка, расстегнутая на пару пуговиц у воротника. В руках он держал пакет с бутылкой вина.       — Надеюсь, вы не против? — широко улыбнулся он, кивая на вино. — Я выбрал лучшее.       — Нет, не против, — пробормотал мастер, пропуская его во двор. При этом он заметил, что Воланд слегка припадал на левую ногу.       — Вы хромаете?       — Упал на сцене и ударил колено, — отмахнулся Воланд, — ничего серьёзного. Это, как говорят? производственная травма.       Мастер кивнул и запер калитку, предварительно оглядев улицу. Почему-то не хотелось, чтобы кто-то знал о Воланде. Не было ничего постыдного в том, чтобы водить к себе гостей, пусть даже они и были немецкими артистами, и сейчас в нем взыграло совершенно иное чувство: чувство собственничества. Воланда не хотелось ни с кем делить, и рассказывать о нем никому не хотелось, достаточно было, что Маргарита знала об их знакомстве: мастер рассказал ей в субботу, когда они пересеклись у театральной кассы.       — Ты стал выглядеть лучше. Новые знакомства идут тебе на пользу, — она посмотрела на него со смесью умиления и радости.       Лукавила она, или он и правда ожил с появлением в его жизни этого энергичного иностранца, мастер не знал. Только встреч с Воландом он теперь ждал так сильно, будто ничего важнее для него не существовало.       — А у вас тут… благоприятно, — подобрал он словечко, пока они шли к двери, — я уже вижу, как здесь хорошо сидеть ранним утром с чашкой кофе.       Бегемот, который весь день гулял сам по себе, вдруг возник из ниоткуда и потерся о его ноги, мешая идти. Воланд присел на корточки, почесывая кота под подбородком и ероша густую и черную, как безлунная ночь, шерсть.       — У него есть имя? — спросил Воланд, обращаясь не то к мастеру, не то к коту.       — Бегемот. Приходит сюда иногда. Я его подкармливаю.       — Кот Бегемот? — весело переспросил Воланд.       Кот согласно мяукнул.       — Ну надо же, — с улыбкой сказал Воланд, — как будто понимает. И взгляд у него такой… Он случайно не… не превращается в человека по ночам?       Мастер присел рядом, и Бегемот благосклонно разрешил погладить себя и ему.       — Может, и превращается, — задумчиво протянул он. — Но подозреваю, будь он человеком, сделался бы сущим бандитом и творил всякие пакости. Такая уж у него морда.       Воланд засмеялся.       — Как думаете, — спросил он после недолгого молчания, — если бы коты ездили на трамваях, им нужно было бы платить за проезд?       Когда они вошли в подвальчик, кипящий чайник уже свистел, и мастер поспешно составил его с огня.       — А! — воскликнул Воланд, каким-то непостижимым образом оказавшись у стола буквально за два шага и рассматривая оставленные в беспорядке листы с рукописями, — Вы пишите! Прекрасно. Дадите почитать?       Мастер неловко собрал разбросанные по столу бумаги. Он не любил давать читать незаконченное, однако иностранец смотрел на него с такой надеждой, так что просто невозможно было отказать.       Воланд читал вдумчиво иногда между его бровей залегала морщинка, а иногда губы трогала хитрая улыбка. Прочитанные листы Воланд бережно клал на стол ровной стопкой. Дочитав, он сложил главы по порядку и поднял взгляд на мастера.       — Вы написали обо мне, — отрывисто заключил он, сдвинув очки (мастер не заметил, когда Воланд успел их надеть) в тонкой металлической оправе на кончик носа.       — Я взял ваш образ за основу, — немного виновато подтвердил мастер. — Это роман о дьяволе, в которого никто не верит. Он приезжает в Москву под видом профессора черной магии, чтобы изучать людей.       — Я понял.       Воланд задумчиво сверлил взглядом то исписанные ровным почерком листы романа, то самого́ писателя.       — Вам не понравилось, — заключил мастер.       — Как раз наоборот. Вы прекрасно пишете. Я не ошибся в вас тогда. Дадите мне почитать дальше?       — Как только допишу главу, — согласился мастер.       Воланд продолжал пристально смотреть на него, и от этого становилось неуютно. Было ли дело в разноцветных глазах, или в выражении, которое застыло на лице иностранца, мастер не знал, только чувствовал, как сердце пропускает удар, а спину обдает жаром при каждом столкновении их с Воландом взглядов.       — Не думал, что могу кого-то так сильно вдохновить, — тем временем протянул Воланд, — Может быть, ваш роман однажды поставят на сцене.       — Уж скорее меня за него посадят. Теперь, когда я больше не состою в Союзе Писателей, я могу писать все что вздумается, но уже чувствую, что это ненадолго.       — Пишите, но не чтобы заслужить похвалу этих низких людей из так называемого Союза Писателей, — вдруг с жаром сказал Воланд, и от волнения его акцент снова стал заметнее, — Пишите, чтобы вами заинтересовался простой народ. Ваш текст будут читать, даже если его запретят, его будут передавать тайно, переписывать и перепечатывать, обсуждать в театрах, в институтах, да где угодно!       — Откуда вы это знаете? — потрясенно спросил мастер, потому что говорил Воланд с такой уверенностью, будто недописанный роман уже заслужил беспрекословную любовь публики.       — Поверьте мне, знаю, — заверил его Воланд, а потом лицо его сделалось хитрым, как у лисицы, — Скажите, мой друг, что сделал вам этот председатель так называемого МАССОЛИТа Берлиоз?              — С чего вы вообще взяли, что между нами… был конфликт? — спросил мастер.       Воланд расхохотался и потянулся за бутылкой, чтобы налить им вина.       — Мой дорогой мастер, — сказал он ласково, подавая ему бокал, — неужели вы не понимаете, что в ваших текстах вас порой видно насквозь? Нельзя, чтобы хорошему человеку вот так запросто взяло да и отрезало голову трамваем!       — Плохие вещи часто случаются и с хорошими людьми, — возразил мастер уже не очень уверенно.       — Но это не такой случай, не так ли? — глаза Воланда сверкнули красным. Он улыбнулся, обнажив крупные белые зубы, и улыбка стала походить на оскал. На таком высоком лбу, как у него, с легкостью нашлось бы место рогам, огромным, черным и закрученным назад, подумал мастер.       — Что вы на меня так смотрите, будто черта увидели? — Воланд поднялся ему навстречу, и с каждым шагом его слегка развязная походка больше походила на своеобразный танец.       Мастеру начинало казаться, что Воланд из его рукописей каким-то образом шагнул в реальность. Сейчас он говорил практически без акцента, в то время как обычно часто скатывался в практически неразборчивую и быструю речь, состоящую из винегрета немецких, французских и русских слов, и мастер понимал его только потому, что хорошо знал немецкий и бегло владел французским.       — Он обещал мне, что постановка будет выпущена, хвалил ее. А потом публично осудил меня. — наконец сдался он.       — Значит, председатель оказался предателем. Иуда! В таком случае правильно — под трамвай его! — ужасно развеселился Воланд, и дальше его как будто понесло, — А Латунский? Я что-то слышал о нем. Это он первым требовал запретить «Пилата»? Ну?       Мастер покладисто кивнул. Воланд хлопнул в ладоши и, схватив бокал, отсалютовал им мастеру и выпил залпом.       — Может, тоже убьете Латунского в своем романе? — зловеще поинтересовался он.       Мастер отшатнулся, пытаясь понять, шутит тот или нет. Поистине, с этим человеком никогда нельзя было знать наверняка.       Воланд аккуратно взял его за подбородок и наклонился к нему так близко, что он почувствовал запах горького импортного парфюма. Лицо немца вновь стало обыкновенным, никаких следов рогов на нем не было и в помине, и мастер напомнил себе, что Воланд в первую очередь актер, прекрасно умеющий владеть телом, мимикой и голосом.       — Не пугайтесь. Я шутил сейчас. — серьезно сказал Воланд, — Не думайте об этих ничтожных людях. Они не умеют созидать, только разрушать. Вы — это другое дело. Вы творец. И ваши творения прекрасны.        — Вы очень добры ко мне. — язык плохо слушался его, а лицо горело огнем в том месте, где пальцы Воланда сжимали его.       — Нет, я просто честен, — улыбнулся иностранец, отпуская его. — И в высшей мере восхищен вами и тем, что вы пишете. А теперь позвольте, я налью вам еще вина? Вы что-то очень бледны.