Однажды в Третьем Риме

            С тех пор прошло больше недели. Они виделись с Воландом еще три раза, и пора было признать, что их встречи превратились в зависимость. Мастеру оставалось надеяться, что зависимость эта была обоюдной.       Работа над романом шла полным ходом. Он переставлял главы, вносил короткие исправления, менял имена некоторых героев, однако общий вид романа уже виделся ему, как на ладони. Кроме того, мастер решился связать его с пьесой о Пилате. И пусть пока было непонятно, как должно было завершиться хитросплетение историй, концовка маячила где-то вдалеке, как огонек в тумане.       Он давал Воланду читать версии, и тот охотно соглашался комментировать написанное и ждал новых глав, как самый преданный читатель. Не смущало его и то, что он был пока единственным читателем.       — Хотите, воплотим ваш роман здесь, у вас в квартире? — в один прекрасный день спросил Воланд, пока они с мастером завтракали чаем с булочками, сидя в беседке, — Я буду играть самого себя. У Воланда в вашем романе есть свита. Вампирша, циркач, демон и… — он перелистнул пару свежих страниц, которые мастер успел написать на днях.       — Кот-оборотень по имени Бегемот, — с улыбкой подсказал мастер.       — Вы меня приятно удивляете.       — Некоторые образы еще слишком сырые. Роль палача иногда выполняет кот. Гелла может менять внешность.       — Я буду читать за Воланда, за Азазелло, за Коровьева и за кота. Вы читайте авторский текст, за Бездомного, Берлиоза и за вампиршу Геллу. Договор? — спросил Воланд, причем последнее слово произнес практически без акцента.       Мастер слабо улыбнулся. Энтузиазм Воланда порой сбивал его с толку, но то, как загорались его глаза, когда он начинал говорить о романе мастера, было лучшей наградой за работу.       — Договорились.       Они пожали руки, как будто пошли на серьёзную сделку.       — Приступим завтра, сейчас мне надо бежать. Вы ведь не заняты завтра?       — Для вас я всегда свободен. — задумчиво проговорил мастер. Сейчас он и сам не осознавал, что говорит вслух. Воланд внимательно посмотрел на него, закусив губу, но ничего не сказал.       Чем больше времени они проводили за чтением романа, тем сильнее мастер хотел писать его дальше. Воланд приходил теперь почти каждый день после десяти. Они читали по ролям, порой это скатывалось в фарс, порой — в настоящую драму. Воланд был прекрасным актером, и мастер с тоской думал, что хотел бы, очень хотел однажды увидеть его в этой роли на большой сцене. А пока крохотный подвальчик заменял им подмостки, а лавка в беседке — скамью на Патриарших.       Иногда мастер заходил за ним после спектакля, ждал у служебного, и они уходили из театра вместе, никем не замеченные и чрезвычайно довольные обществом друг друга. Иногда они встречались в парке, гуляли по городу, когда сумерки уже опускались на Москву легкой синевой. Но больше всего мастеру были дороги те часы, что они проводили, сидя у под сенью деревьев у него во дворе. Когда ласковый вечер плавно перетекал в таинственную ночь или позднее утро согревало солнечными лучами плечи, и они с Воландом располагались в беседке и говорили, говорили ни о чем и обо всем, и мастер, прихватив со стола ароматную ватрушку или печенье, позволял себе лечь, подложив под затылок подушку и макушкой почти касаясь колен Воланда, а тот, задумавшись, убирал пряди волос с его лба или как будто нечаянно клал руку ему на плечо — именно тогда мастер чувствовал себя по-настоящему живым.       Однако сегодня, когда мастер отдал ему новую главу, Воланд не прикоснулся к ней, а задумчиво разглядывал связанные бичевкой стопки книг, которые мастер поставил на тумбу у двери.       — А эти куда? Они вас больше не интересуют? — спросил он, ткнув пальцем в лежащие у двери стопки книг.       — Интересуют. Это мои любимые книги, я покупал их еще когда заканчивал институт. Но сейчас хочу продать.       Воланд поднялся с места и прошелся по подвальчику, рассматривая полки и водя пальцем по потрепанными корешкам оставшихся книг. Пол поскрипывал под его ногами, когда он подошел ближе и сжал ладони на плечах сидящего за столом мастера.       — Разве можно продавать то, что дорого сердцу? — негромко спросил он.       — Времена, когда я мог позволить себе эти и даже больше книг, прошли, — со вздохом ответил мастер.       — И куда вы их отнесете? — вкрадчиво поинтересовался Воланд.       — В букинистический магазин в Замоскворечье.       Воланд покачал головой, но больше не стал расспрашивать. Весь вечер после он был необыкновенно молчалив и больше поглядывал в окно или листал труды по античности.       По неумолимому течению судьбы все не могло идти слишком гладко.       В среду вечером к нему зашел Алоизий, и они разругались в пух и прах. Вечно выходило так, что мастер не умел держать язык за зубами, а его друг… он просто был слишком ранимым. Про новый роман мастер рассказывать не хотел, да и вообще Алоизия сегодня не ждал. Он ждал Воланда, но тот должен был прийти только вечером.        О новой рукописи Алоизий, видно, как-то догадался сам, спросил как бы невзначай:       — Пишешь что-нибудь?       А на молчание и пожатие плечами махнул рукой.       — Молчишь? Скрытный стал.       — А не все ли тебе равно? Пишешь про своих доярок, так и пиши себе, — вскипел мастер, но тут же одернул себя, взглянув в расстроенное лицо друга.       — Ну и черт с тобой, — сказал раздосадовано Алоизий, — Изменился ты за последнее время, дружище, сам не свой ходишь. Может и правильно, что тебя из Союза Писателей поперли.       Такой удар от лучшего друга ощущался как нож в спину.       — Меня из Союза, а я тебя сейчас со двора попру, — разозлился мастер.       — А я сам пойду! Надоел ты мне. Оставайся тут со своим… Актеришкой. Он через месяц в свою Европу умотает, и останешься ты здесь один.       Мастер отставил в сторону недопитый чай и медленно встал.       — А это ты откуда?..       — Видел, как он выходил от тебя поздно вечером, — Алоизий посмотрел на него с нечитаемым выражением лица, однако в интонации его послышались издевательские нотки.       — А вот это уже совсем не твое дело, — цедя каждое слово, проговорил мастер, — Кто и когда ко мн...       — Ну, конечно, не мое. Только не бегай потом ко мне, не говори, что не предупреждал.       Алоизий ушел, хлопнув дверцей калитки с такой силой, что старый забор жалобно заскрипел.       Мастер обхватил голову руками. Накатила липкая тревога, и он охотно погрузился в нее с головой. Ему вдруг стало казаться, что его только начавшая налаживаться жизнь скоро рухнет, и рухнет окончательно и бесповоротно. Общаться с иностранными гражданами закон не запрещал, встречаться с ними и пить кофе — тоже. И все же теперь он боялся — боялся, и сам не знал чего.       За дружбу с Алоизием было немного обидно, тем более, что на первый взгляд казалось: поругались из-за ерунды. Однако чем дольше он писал новый роман, тем больше понимал, что никакая это не ерунда. Ни роман, ни новый друг мастера Воланд ни коем образом не касались Алоизия. Они были связаны: он, Воланд и роман. Никаких посторонних переменных больше и быть не могло.       С Воландом они увиделись в следующий раз только через неделю. Мастер работал денно и нощно, не спал и почти не ел: он теперь брался за любую работу, будь то переводы детских стихов или крохотные научные статейки, за которые дай бог давали полрубля. С трудом, но ему удалось оплатить жилье, поэтому он мог снова отдаться роману. Еще несколько глав были готовы, и процесс написания так захватил мастера, что он не заметил, как на мягких лапах стал подкрадываться вечер.       Краем уха он услышал стук в калитку и поначалу решил, что ему показалось, но стук повторился, и он пошел открывать.       На пороге стоял Воланд. В руках у него было несколько свертков, сложенных друг на друга и обвязанных веревкой. Фонарь освещал его красивое, но слегка уставшее лицо. Мастер улыбнулся и отошел в сторону, пропуская гостя во двор. Сейчас он заметил, что Воланд опирался на трость.       — Надеюсь, я не помешал? — деликатно осведомился тот.       — Мне все равно нужно отвлечься, — мастер взглянул в его лицо с благодарностью, — Этот роман отнимает у меня последние силы.       — Я вижу. Поэтому и пришел. А еще принес вам это, — сказал Воланд, протягивая ему свертки.       — Что это? — спросил он. Свертки были тяжелыми и очертаниями напоминали…       — Ваши книги. Я выкупил их и voilà! теперь они снова принадлежат вам, — губы Воланда растянулись в улыбке.       — Вы… — мастер не находил слов и мог только беспомощно смотреть то на него, то на книги, — Этого не может быть, — наконец прошептал он.       — Как же не может, если вот он я, стою перед вами, и вот они книги, тоже, с вашего позволения, здесь. Может еще скажете, что меня не существует! — рассмеялся Воланд. — Вы, право, очень забавный, мой друг.       Мастер покачал головой, все еще не веря в то, что книги снова у него. Он подался вперед и крепко обнял Воланда.       — Полно вам, это самое малое, что я мог сделать для вас в знак моей дружбы, — засмеялся тот, похлопывая мастера по спине, — Но я пришел не только за тем, чтобы отдать вам книги. Собирайтесь, мы идем в ресторан.       — Прямо сейчас? — опешил мастер.       — Когда вы в последний раз ели?       — Кажется, вчера вечером.       — А сейчас уже вечер сегодняшнего дня. То есть вы не ели целые сутки, — веско заметил Воланд. — Я подожду, пока вы оденетесь, и едем, едем, мой друг!