Однажды в Третьем Риме

      Сезон июньских гроз не только не закончился, но разыгрался с большей силой. Еще вчера по улицам ветер нес пыль, в которой с удовольствием купались воробьи, а мальчишки гоняли мяч и роняли друг друга в шутливых, а порой и не очень, драках. А сегодня город сотрясало от грома и поливало ледяным дождем с небывалой силой.       Мастер чувствовал себя безумным и больным весь день. Вернувшись вчера заполночь, он кинулся на кровать и тотчас уснул, и его сны были такими же больными, как и он сам.       С утра он не находил себе места. Его бросало то в дрожь, то в судорожную высокотемпературную лихорадку, он пробовал спать — но просыпался от мучительных кошмаров, пробовал есть — но не мог проглотить ни куска. О том, чтобы дописать роман да и вообще работать и речи быть не могло, он валялся на кровати с мокрой тряпкой на голове, изредка вставая, чтобы попить остывшего чая.       И главное: он совершенно не помнил, как они вчера расстались в Воландом. Ему только казалось, что случилось что-то непоправимое, что больше они не увидятся — и с тем же он жаждал встречи, потому что думал, что между ними осталось что-то неразрешенное. Все в его голове перемешалось, и восстановить порядок не представлялось возможным. Это были мучительные часы, и с темнотой, которая не только не забрала с собой дождь, а еще и принесла грозу, облегчение не приходило.       Ближе к вечеру сквозь грохот ливня ему послышался стук. Это был очень решительный, тревожный стук, и раздался он внезапно. Как был, в халате и растянутых домашних штанах, набросив сверху легкое пальто, мастер вышел во двор.       Воланд нетерпеливо ждал его у ворот. Вид у него был всклокоченный, как у мокрого воробья. Его разноцветные глаза горели, и этот свет, кажется, проникал в самую душу мастера. Лицо Воланда, бледное и мокрое от воды, казалось почти безумным в этой бушующей погодной вакханалии.       — Что случилось? — смотря, как ручьи стекают с краев шляпы и с щегольского плаща Воланда, спросил мастер.       Воланд замялся. Казалось, он впервые за все время их знакомства подбирал слова.       — Вы должны понять, мой друг, что я не пьян, не в бреду и не сошел с ума, — наконец собравшись с мыслями, взволнованно произнес он. Говорил он с ужасным акцентом, и слова можно было разобрать с трудом.       Такое начало мастеру не понравилось, но он все равно кивнул. В конце концов, Воланд вряд ли бы стал врываться к нему по пустякам. Значит, на этот раз было что-то действительно серьёзное.       — Вы могли бы полюбить мужчину? — припечатал Воланд.       Лицо мастера накрыла тень. На мгновение он потерял дар речи, а потом нашел в себе силы выдавить:       — Это статья.       — Я спрашиваю не о законе, а о вас, — отчаянно заявил Воланд.       — Право, вы с такими вопросами… Давайте зайдем в дом или мы окончательно промокнем, — возразил мастер.       — Ответьте мне сейчас, — сказал Воланд жестко, не двигаясь с места, — Я прошу вас. От этого зависит все.       Мастер озябше передернул плечами: холодные капли дождя уже текли ему за воротник. Он не понимал, от чего вдруг Воланду взбрело в голову не просто явиться к нему в такую отвратительную погоду, но еще и задавать беспардонные вопросы, ответами на которые мастер обычно предпочитал ни с кем не делиться.       — Да, мог бы, — резко ответил он, чувствуя, что от холода уже начинают стучать зубы. — Довольны?       Они смотрели друг на друга, как два взъерошенных кота, готовых подраться, но не решающихся сделать первый выпад.       — Да, — еле слышно проговорил Воланд, — Теперь я доволен. Спасибо вам.       Мастер молча воззрился на него. Теперь он улавливал в общем облике Воланда некоторые изменения, которые не бросались в глаза при первом рассмотрении. Одевался тот явно в спешке, немного неряшливо: жилет забыл надеть вовсе, ворот рубашки не разгладил, да и та вообще, кажется, была застегнула не на те пуговицы. Туфли его и низ брюк были забрызганы грязью.       Бежать в дом было поздно: они оба промокли до нитки. Земля под ногами расплылась и превратилась в пузырящуюся кашу, косой дождь барабанил в забор…       Вдруг все показалось неважным: этот двор с покосившимся домом, этот ливень, этот город, нависший над ними, красивый и грозный. Теперь его голова после болезни необыкновенно прояснилась.       Вся его жизнь с самого детства была подвержена расчету. Властные и жестокие родители дали ему хорошее воспитание и образование. Умерли они, впрочем, рано, оставив сыну в наследство то немногое, что потом отняли большевики. После революции он стал жить хуже, но никогда не жаловался. Роптание на судьбу, как казалось ему в юности, было уделом стариков и смертельно больных. Он бросил науку, чтобы уйти в писательство, и жалел об этом каждый день после. Но обратной дороги не было, он был теперь во власти литературы, и это был приятный плен.       Одно всегда мучило мастера, в одном он не признался бы никому: он никогда не любил по-настоящему, сильно и взаимно. Возможно, это наложило отпечаток. Юношеская несерьёзная влюбленность в Маргариту — красавицу и коммунистку, была подавлена и заспиртована в растворе под названием уважение. Влюбленности в товарищей по учебе и случайные знакомства не уходили дальше одной-двух ночей, несомненно приносящих удовольствие, а после — только одиночество. Часы наслаждения неизменно заканчивались, и на смену им приходило разочарование и страх того, что однажды о его наклонностях станет известно тем, от кого он бы предпочел их скрыть.       Но сейчас… сейчас все было по-другому. Да, он полюбил: это было совершенно ясно, полюбил мужчину, который, стоял перед ним, и злился он лишь потому, что совершенно не понимал, что с этой любовью делать.       — Ну а вы могли бы? — наконец хрипло спросил он. Нет, он определённо хотел сказать не то, но Воланд понял его и без этого. Мастер вдруг подумал, что немецкой практичностью тут и не пахнет, никакой нормальный человек не вышел бы в такую погоду на улицу, даже если бы хотел признаться кому-то, а Воланд…       Вместо ответа Воланд тяжело вздохнул и как-то болезненно посмотрел на него. А потом шагнул вперед, захлопывая калитку и толкая мастера к ветхому забору, куда не доставал свет фонаря. Он схватил его за ворот халата. Они оба тяжело дышали, оба дрожали то ли от холода, то ли от волнения. Мастер протянул руку, чтобы стереть с его лица капли воды, а потом подался вперед, — или они сделали это одновременно, — и прижался к холодным губам Воланда.       Небо распороло молнией, весь дворик на секунду стал виден как днем. Над ними оглушительно взревел гром, и все потонуло во тьме.       — Снимите одежду, а то простудитесь.       Воланд сидел у печки, грея озябшие руки, и раздавал указания, как будто не он сам несколько минут назад чертыхался и прыгал на одной ноге, пытаясь стянуть мокрые брюки. Ему пришлось снять не только их, но и рубашку. О пальто и говорить не приходилось. Теперь, сидя в майке и мешковатых штанах со спущенными подтяжками, которые одолжил ему мастер, он напоминал советского рабочего, отлучившегося со стройки на обед.       Мастер налил им обоим вина, чтобы быстрее согреться, и разложил мокрую одежду Воланда на табурет рядом с печкой. Сам он ограничился тем, что переоделся в рубашку. Запонки куда-то запропастились, поэтому пришлось закатать рукава.       Воланд молчал и гипнотизировал взглядом беспокойное пламя.       — Почему бы вам не написать любовную линию в вашем романе? — пристально смотря в огонь, вдруг спросил он. Этот вопрос поставил мастера в тупик, но только тем, что был отражением его недавних мыслей.       — Я думал над этим, но пока ничего в голову не идет.       — Ваш герой мог бы влюбиться, вы так не думаете? — сказал Воланд слегка развязно. Его голова повернулась в профиль, и мастер, переместившийся на диван, теперь наблюдал за ним украдкой. Со странным весельем он отметил, что Воланд был курнос.       — Нет. Разве только… — во рту у него пересохло от волнения.       — Только?.. — радостно спросил Воланд, как будто уже знал ответ. Может, и знал, но любил эту игру и вел ее до конца, и оба они знали правила, а еще оба знали, что мастер проиграет.       — В дьявола, — наконец отрешенно закончил мастер.       Наступила тишина настолько осязаемая, что ее, подобно батону белого хлеба, можно было разрезать ножом.       Воланд медленно, чтобы не расплескать, поставил свой бокал на стол и повернулся к нему. Мастер смотрел на него с отчаянием самоубийцы, стоящего на краю крыши и готового сделать шаг вниз. В ушах у него стоял звон, как будто бил вокзальный колокол.       Не было ничего, кроме взгляда, но и его порой бывает достаточно, чтобы из нечаянно оброненной искры разгорелось пламя.       В следующий момент Воланд стремительно поднялся и оказался перед мастером, перекинул колено через его бедра и оседлал его, обхватывая руками лицо.       Некоторое время они жадно разглядывали друг друга, измученные, изголодавшиеся по прикосновениям, которые до сих пор могли позволить себе только в рамках дружеских отношений.       — Wollen Sie das?— спросил Воланд требовательно. Но за серьезностью его голоса скрывалась отчаянная надежда, и как только краешек ее стал виден, мастер облегчённо вздохнул: он чувствовал тоже самое.       — Ich nehme meine Worte nicht zurück. Ja, ich will.       Воланд улыбнулся и склонился к нему, вовлекая в поцелуй.       Они целовались торопливо, сталкиваясь зубами и прикусывая губы, мастер крепко обнял его за талию, пробираясь руками под пояс брюк, чтобы выдернуть оттуда майку и коснуться его. Под его ладонями Воланд был горячий, как нагретый в полдень пустынный песок. Он целовал его в ответ то нежно, то остервенело, как будто не мог решить, как больше ему нравится.       Он вцепился в спинку дивана, коротко стоная, пока мастер, кое-как расстегнув его брюки, касался его, как привык касаться себя в те редкие моменты, когда находил в себе силы и бесстыдство для самоудовлетворения. Это было чистой воды безумие, ему казалось, что он сходит с ума, но рядом, в его руках, Воланд точно так же терял голову, и если это действительно было сумасшествие, то он был готов поставить на кон здравый рассудок.       Он не заметил, как оказался полулежащим на диване, халат с него Воланд уже стянул и бросил на пол. Но когда колено Воланда вклинилось между его бедер и уперлось в пах, а потом несильно надавило, заставив все внутри скрутиться от напряжения и желания, он еле слышно застонал.       Воланд отрывисто засмеялся и слегка сместил ногу, ритмично задвигал ею вверх и вниз, заставляя мастера подаваться ему навстречу. Он оставался практически недвижим, — оперевшись локтем о спинку дивана, другой рукой он сжал плечо мастера — неспешно, в темпе, двигалась только его нога. И лицо его застыло, на нем отразилось что-то между желанием и любопытством, и это было… До того эротично, что если бы мастер взялся подбирать сейчас эпитеты, то запутался бы и сбился. Но пока сбивалось только его дыхание. Как во сне он протянул руку, чтобы коснуться чужого лица, и Воланд неожиданно разомкнул губы и обхватил ими его пальцы. Горячий язык скользнул по подушечкам указательного и среднего, влажно обвел костяшки, щекотно, почти игриво коснулся местечка между. Мастер почувствовал, как его уши и шею заливает жаркий румянец. Никто до сих пор еще не был с ним так откровенен, а у Воланда это получалось само собой.       На узкой софе не было места для двоих. Воланд прижал его спиной к дивану, а сам навалился сверху, продолжая целовать в губы, в щеки, в лоб и снова — в губы. Он был довольно тяжелым, несмотря на тонкое телосложение, и гибким, податливым, словно глина. Когда он приподнялся, чтобы стащить остатки одежды, мастер залюбовался им, как искусно сделанной скульптурой. В теплом свете его бледная кожа отливала бронзой, зачесанные назад еще влажные темные волосы пришли в беспорядок, упав прядями на лоб. По плечам и шее рассыпалось множество родинок.       Заметив его взгляд, Воланд усмехнулся. В его распахнутых глазах напротив отразилось пламя.       Они снова поцеловались, на этот раз медленнее, обстоятельнее. Мастер чувствовал, как Воланд улыбался, как его настойчивый рот обхватил сначала верхнюю, а потом нижнюю его губу, как по-змеиному быстрый язык проскользнул между.       — Я сделаю тебе хорошо, — пообещал он, прижимаясь губами к шее, а потом ниже, там, где под ребрами заполошно билось сердце. Его прикосновения словно вытягивали из мастера все силы и вместе с тем дарили такое наслаждение, мечтать о котором раньше он мог разве что во снах. Приподнявшись на локтях, мастер наблюдал, как Воланд расстёгивает его штаны и берет в рот, скользя языком вдоль стоящего члена. Он чувствовал слабость, небывалую слабость, а еще похоть, разъедающую его, словно кислота. Он встретился взглядом с Воландом, пока тот насаживался ртом на его член и брал глубоко, и приглушенно стонал, когда мастер сжимал его волосы в кулаке и подавался бедрами вверх.       Как завороженный, мастер смотрел на его алые губы. Румянец расползся по обычно бледному лицу немца, а блестящие глаза почернели. Он был так красив и так бессовестен… И все же мастеру было мало, и он хотел его по-другому.       — Komm zu mir, — сдавленно пробормотал он, притягивая Воланда к себе.       Штаны сбились на щиколотки, и он, обхватив коленями чужие бока, задыхался от удовольствия, пока Воланд насаживался на его член, коротко стоная и жмурясь. Его подвижные брови были нахмуренны, а глаза, смотрящие обычно лукаво или нагловато, сейчас не выражали ничего, кроме желания. Это зрелище было настолько дико, что мастер закрыл глаза и распахнул их только почувствовав, как Воланд несильно, но властно взял его за подбородок, снова накрывая его губы своими.       — Schau mich an— жарко прошептал Воланд, — und sei immer bei mir.       И когда мастеру удалось унять дрожь в руках, тогда Воланд, словно почувствовав это, ухмыльнулся, и его бедра задвигались быстро, ритмично, с каждым движением выбивая из мастера вздох или стон.       Его растрепанные волосы, теперь ставшие будто светлее, казались золотом, на висках и лбу блестели капельки пота, а губы, эти восхитительные, налившиеся краской губы, шептали что-то ласковое, но мастер не мог разобрать ни слова. Пока не почувствовал, что еще немного, еще, и сейчас, вот прямо сейчас… и… да.       Тело над ним вздрогнуло, и Воланд вжался носом в его шею, глухо застонав и обмякнув. Он больше не хватался за спинку дивана и повалился на мастера, тяжелый и неимоверно горячий, и мастер прижал его к себе, чувствуя чужое рваное дыхание у себя на щеке.       Истома, разлившаяся по телу, коварно клонила в сон, и уже сквозь дрему он почувствовал, как Воланд коротко потерся носом о его подбородок и поднялся с дивана. Блаженная пустота, заполнившая его голову, не давала пробиться другим мыслям.       Некоторое время Воланд возился с чайником и что-то уронил на кухне, но вскоре вернулся с чашкой заваренного чая. Мастер лениво наблюдал за ним из-под полуприкрытых век.       — Lass uns ins Bett gehen, meine Liebe, — сказал Воланд ласково, — Diese Sofa ist verdammt unbequem.       Мастер разглядывал его долго, замечая, как свет отражается в разных по цвету глазах, и то и дело переводя взгляд на губы. Его пальцы касались этих губ, и он усмехался, когда Воланд ловил их ртом, слегка прикусывая, а потом мягко целуя.       — Я хотел этого еще с первой нашей встречи. — вдруг откровенно прошептал Воланд.       Мастер слегка покраснел.       — Вы шутите.       — Отнюдь. Вы мне очень понравились. Пусть вы показались мне трагичным, потом, когда я узнал вас ближе, когда прикоснулся к вашей душе, читая роман, я понял, что вы за человек на самом деле, и полюбил вас еще больше.       Они лежали рядом, и жар чужого тела окутывал его и дурманил. Воланд прижимался грудью к его плечу.       — Sag mir deinen Namen, — мастер взглянул в безмятежное лицо Воланда.       Рука, секундой назад ласкавшая его грудь, замерла. Послышался еле слышный вздох.       — Theodor. Theo.       — Du wurdest mir von oben geschickt, Theo. Bleib heute bei mir.       — Gut.       Руки Теодора обняли его, скользнули по спине. Цепкие пальцы снова исследовали изгиб его талии торчащие лопатки, а потом поймали ладони мастера в плен.       — Я хочу попросить вас об одном, — тихо сказал Воланд, — Напишите вашему мастеру пассию в романе. Пусть это будет женщина, раз любовь между двумя мужчинами невозможна в вашем государстве. Но я прошу вас, пусть они в таком случае любят друг друга вечно.       Мастер поцеловал его в лоб.       — Я обещаю. Все будет так, как вы просите.       Воланд удовлетворенно кивнул.       — И еще одна вещь, — осторожно сказал он, — Помните, вы говорили, что хотели, чтобы Пилат понял, что прощен?       Мастер, нашарив на тумбочке пачку сигарет, чиркнул спичкой и закурил, выпуская в потолок струйку дыма.       — Да. Он страдал из-за этого, но в конце получил долгожданное прощение.       — Я счастлив за вашего Пилата. А что бы вы хотели в вашей истории для себя? То есть, прошу прощения, для своего персонажа, — еле слышно спросил Воланд.       — На свете счастья нет, но есть покой и воля, — негромко процитировал мастер, — Мне будет достаточно покоя.