Однажды в Третьем Риме

      Дни стремительно летели за днями, и мастер был бы рад замечать их — но не замечал. Время, что он проводил с Воландом, было так скоротечно, словно кто-то заколдовал его и пустил во всю прыть.       Бывали часы, когда мастер не мог поверить, что этот человек принадлежит ему, принадлежит безраздельно, и что он может отдать себя во власть кому-то, кто будет охранять его душу и сердце, относясь к ним с такой бережностью.       По началу ему казалось, что Воланд неуловимо изменился, и только спустя некоторое время он понял, что тот стал мягче, но при этом никуда не девалась та острая черта его характера, натолкнувшая мастера на размышления о дьяволе. Теодор все еще оставался самим собой, но для мастера, как для человека исключительного, теперь открылась и другая его сторона. Он оказался нежным любовником и ласковым партнером. Он всегда с искренним чувством отзывался о его романе, мог быть критичным, но неизменно деликатным.       Может быть поэтому, а может потому, что новые чувства придавали ему вдохновения, новые главы романа вылетали из-под его пера, как птицы. Да, роман был почти готов, не было только имени у главной героини, и мастер намеренно оставлял его пустым.       С самого утра этот день казался ему не таким. С Воландом они договорились встретиться вечером, и до тех пор он не находил себе места, без дела слоняясь по садику или перелистывая написанные главы романа по второму и третьему разу. Он безнадежно скучал, и порой это скучание превращалось в настоящую тоску, развеять которую могла только встреча, до которой теперь уже оставались считанные часы.       На пути к театру он встретил Маргариту. Они не виделись уже больше двух недель, но за это время успело случиться столь много, что ему казалось, что прошло по меньшей мере два месяца. Они разговорились, и он заметил, что она часто отводила глаза. Он слишком давно знал ее, чтобы проигнорировать это. И точно, на прямой вопрос о том, что случилось, она снова потерялась.       — Ты, кажется, не знаешь, что происходит в Союзе писателей? — осторожно спросила она.       Мастер нахмурился.       — Я давно не бываю там. По известным причинам.       — Из того, что я слышала: они хотят переработать «Пилата». Взять твой сюжет, но переписать по-новому. Кажется, даже объявлен конкурс среди тех, кто хочет это сделать.       — Хотел бы я на это посмотреть! — раздосадовано хмыкнул мастер.       Она снова сочувствующе улыбнулась.       — Я мало что знаю об этом, и в основном по слухам. Не хочешь спросить у Алоизия подробнее? Все это дело незаконно, но его еще можно остановить.       — Мы с ним немного повздорили.       — Из-за чего?       Мастер пожал плечами. Ему не хотелось вдаваться в подробности их ссоры, но и врать тоже было нечестно по отношению к Маргарите.        — Пустяки! — отмахнулся он.       — Значит, коротаешь вечера в одиночестве? В этом весь ты, — она усмехнулась, но по-доброму, потому что знала его уже много лет, и в любой другой раз оказалась бы права. В любой другой, но не в этот.       Он вспомнил позавчерашний вечер, недопитое вино, пролившееся из бокала на пол, смятые простыни и распластанного на них обнаженного Воланда. Вспомнил чужие стоны и как Воланд прижимал его к себе, шепотом признаваясь в любви, как отчаянно нежно целовал в губы…       — Не совсем в одиночестве, — сказал он, проведя рукой по лицу и пытаясь придать ему безразличное выражение, — Я несколько раз встречался с Воландом.       — С тем немецким актёром? — Маргарита заинтересованно взглянула на него, ее цепкий, любопытный взгляд вспыхнул на миг и потух.       — Ты помнишь, я рассказывал про него? — спросил мастер, мысленно проклиная свой охрипший голос.       — Да, конечно, помню. Но ты никогда не любил заводить долгие знакомства.       — И все же… это получилось случайно. Он очень… интересный человек, — он опустил глаза, не в силах бороться с наваждением.       На этот раз Воланд был сверху. Взгляд мастера упал на его блестящие губы, с которых он сцеловывал стоны. Он любовался им, как божеством, хотя Воланд всегда только скептически усмехался, стоило мастеру сравнить его с ангелом.       — У нас с ним много общего. Помимо театра. — неловко закончил он, скривив слегка дрогнувшие губы.       — О, я понимаю. И очень рада за тебя. Но все же не бросай старых друзей, договорились? — Маргарита улыбнулась ему, улыбнулась понимающе, как могла только она. На секунду ему показалось, что она обо всем догадалась, но все же была слишком воспитанной, чтобы даже намекнуть ему об этом. В этот момент он любил ее так сильно, как не любил ни одну женщину никогда.       — Еще увидимся. До встречи.       Он поцеловал ее в щеку и проводил взглядом. Когда она скрылась из виду, мастер достал сигарету и закурил, затем не спеша обогнул театр и остановился у служебного входа.       Ждать оставалось недолго, и он курил медленно, смакуя сигарету и разглядывая раскинувшийся рядом небольшой сквер. Из театра начали выходить люди, и он старался делать вид, что не ищет глазами одну конкретную фигуру, но все же сердце его радостно забилось, как только он увидел Воланда.              — Вы уже здесь, — улыбнулся Воланд. — Долго ждали?       Мастер покачал головой и легко коснулся ладонью его спины, уводя его в сторону улицы.       — Это неважно. Пойдемте.       Они шли по вечерней Москве, и мастер чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Воланд, куря и смеясь, рассказывал ему что-то про прошедший спектакль, но мастер, особо не вслушиваясь в его рассказ, просто смотрел на чужое подвижное лицо, на руки, жестикулирующие с такой скоростью и размахом, что для него оставалось загадкой, как Воланд до сих пор умудрился не заехать кому-нибудь из прохожих в лицо.       Вдруг Воланд замолчал, а потом повернулся к нему с вежливым вопросом в светлых глазах.       — Вы меня слушаете? Кажется, отвлеклись. Мы можем сменить тему.       Он был до того галантен и воспитан, и вместе с тем иногда бесцеремонен, что мастер каждый раз приходил в восторг. Они остановились посреди проулка, вернее, это остановился мастер, а Воланд, по привычке ушедший вперед, обернулся и приподнял бровь.       — Итак? — сказал он нетерпеливо.       Мастер постарался сделать раскаявшееся лицо, но вышло у него совершенно ужасно. Хоть на улице и становилось прохладнее, его щёки пылали.       — Вы правы, я не слушал. Я смотрел на вас.       — Вот как, — вкрадчиво произнес Воланд.       Оглянувшись по сторонам, он схватил Воланда за рукав и дернул в ближайшую подворотню, прижал к стене. Он готов был сгореть на месте, опасная близость пьянила хуже игристого вина. Воланд усмехнулся и отбросил недокуренную сигарету, обхватывая его пальцами за подбородок и выдыхая в губы сигаретный дым.       — Я должен был понять сразу. Ваши глаза говорили за вас.       Краска снова бросилась мастеру в лицо, но не от того, что Теодор так легко разгадал его, а от того, что бедром он чувствовал, как сам небезразличен Воланду.       В любой момент их могли увидеть, но он не мог думать ни о ком, кроме Воланда, в глазах которого с каждой секундой разгоралось желание.       — У театра было слишком много людей, я бы не посмел, но сейчас… Я мечтал об этом сегодня с самого утра. — прошептал он в улыбающиеся губы и завладел ими, запуская пальцы в жесткие от помады волосы Теодора.       Ему ответили мгновенно, яростно, и Воланд весь напрягся, прижимаясь своими бёдрами к его. В это было сложно поверить: они в объятиях друг друга, стоящие под аркой, уходящей в какой-то московский дворик, губы Тео на его губах, его сладкие, на грани стонов вздохи, его руки, прокравшиеся под пиджак мастера…       Он задыхался, когда Воланд горячо целовал его в шею прямо над воротником рубашки и бесстыдно оглаживал его грудь и спину сквозь жилет, даже не пытаясь тот снять.       Это было почти невыносимо — видеть, как Воланд хочет его.       Как он требователен и жертвенен одновременно.       Какими жадными становятся его глаза, когда опускается перед ним на колени…       С ним было так легко, что мастер не замечал, как бежало время, неминуемо сокращалось лето, пролетал июль. Воланд приходил к нему теперь чуть ли не каждый день, и ни разу не забывал про роман. Он был так увлечен ими обоими, но мастером все же больше, что порой забывал про все остальное.       Они коротали тихие летние вечера, сидя в беседке или спасаясь от дождя дома. Мастер задумчиво курил, а потом опускался головой на колени Теодора, и тот усмехался и запускал пальцы в растрепанные волосы, и мастер забывал о том, что перед дождём у него всегда болела голова.       Они никогда не говорили о любви. И о будущем тоже не говорили. Театральный сезон закончился, и мастер с содроганием думал о времени, когда Воланд вынужден будет уехать. Мысли о том, что им придется разлучиться, терзали его теперь каждую ночь, и даже когда Воланд был рядом, он не мог думать ни о чем другом.       Но закончилось все, конечно же, иначе.       Они пришли в пятницу, и дверь дрожала от ударов, пока он метался по комнате, судорожно пытаясь спрятать черновки, которые остались от романа. Он хотел бросить те в печь, но не успел, местами обуглившиеся, их достали уже через несколько минут.       Накануне он отдал полный роман Воланду. Это было какое-то страшное, но вместе с тем невероятно удачное совпадение. Да, роман был спасен, а его автор — обречен, но какое это имело значение сейчас? Он знал, что однажды так будет, и все же не был готов. К некоторым вещам невозможно подготовиться.       Он признался во всем сразу. Он не выносил боли, а сейчас ее было много, да и статья, по которой он проходил, не располагала к компромиссам. Никто так и не сказал ему, с чьей легкой подачи он очутился здесь. В их разговорах он слышал только слово «донос» и «политически вредное чтиво». Спустя пять дней он хотел лишь двух вещей: чтобы его оставили в покое и чтобы не тронули Воланда. Но проклятые допросы никак не заканчивались. Дьявольщина в романе все не давала им покоя, а он не отрицал, что написанное — реальность.       Его перевели сначала в одиночную, а потом отправили на принудительное. Он думал, что нет ничего страшнее холодной камеры, когда сидел там, замерзший и больной, без шансов на теплую воду или лекарства, но сейчас, когда лекарств стало слишком много, готов был отдать все, лишь бы вернуться в тюрьму.       Только больше у него ничего не было.       У него отняли его дом, его книги и главное — Воланда. Единственное, что у него осталось — воспоминания о крохотном подвальчике, о теплом пламени в печи и чужих нежных руках на его плечах. Он потерял все, а вместе со всем и себя.       Этой ночью он проснулся внезапно, словно его разбудила сила извне. Было темно, значит, утро еще не наступило. Но что-то же заставило его проснуться! Он обернулся к окну. Луна проливала тусклый, изрешеченный свет на пол и стену, на которой расплывался мрачный силуэт.       Тень отделилась от стены и растворилась в темноте, и Воланд вышел на свет.       Мастер медленно, как во сне, встал с кровати и сделал шаг ему навстречу. Его собственный голос донесся как из-под толщи воды.       — Как вы здесь оказались?       — Не все ли равно, если я в конце концов здесь, любезный мастер, — глухо отозвался Воланд. Голос его звучал ниже и холоднее, и сам он неуловимо изменился: скулы заострились, глаза запали и потемнели, как будто он провел несколько бессонных ночей.       — Ваш роман теперь в надежных руках, — заверил его Воланд, — Я прочитал его в последний раз и отдал Маргарите Николаевне. Я все ей объяснил. И про нас, и про роман. Она обещала, что сохранит рукопись.       Мастер обратил к нему потерянный взгляд. Маргарита, роман. Как он мог забыть? Да, она все знала изначально, а если не знала, то догадывалась, она, должно быть, не осудила его, и все же это было ненормально, странно: знать, что она знает. Знать, что ее имя не случайно вписано на место имени главной героини.       — Спасибо, — только и смог сказать он.       — Я сделал все, что было в моих силах,— склонил голову Воланд.       Мастер вдруг бросился к нему и схватил за ладони, затянутые в кожаные перчатки. Да, Воланд уже давно не носил их, а сейчас вдруг решил надеть. Чужие руки были неосязаемы. Со страхом он понял, что и пришедший к нему Воланд был всего лишь видением, но это не остановило его от следующих слов. Слова эти он повторял все то время, что был погребен в камере, а затем и здесь — они осели на языке, отпечатались на подкорке.       — Я скучаю, не нахожу себе места. Они отняли у меня все, мой дом, любимое дело, мои книги и мои рукописи, но я бы простил им, если бы они не забрали у меня тебя, — судорожно шептал он, склоняя голову на плечо Воланда.       — Я здесь, с тобой, — мягко ответил Воланд. Его прикосновения были фантомными, но мастер упрямо хватался за них. Нет, все что было раньше — было реальностью, а сумасшествие наступило сейчас. И самое страшное, что он был этому рад.       — Я боюсь, что больше никогда не увижу тебя. Даже сейчас я знаю, что тебя нет со мной, ты одно виденье, — с горечью признался мастер.       Воланд взглянул на него, его темные глаза наполнились грустью.       — В погоне за материальностью теряешь самого́ себя, — он протянул мастеру ладонь, и они оба вышли на балкон. Дверь захлопнулась за ними с еле слышным лязгом. Мастер опустил руку и из ослабевших пальцев выпали ключи: сегодня вечером после процедур он сам аккуратно снял их с кольца на поясе санитарки, но уже не помнил этого.       Было холодно. Ветер трепал одежду и заставлял голые ноги мерзнуть. Воланд снова подал ему руку, помогая взобраться на парапет. Мастер вгляделся в его лицо. Оно было ему знакомо, и вместе с тем он не узнавал человека (человека ли?), стоящего рядом.       — Ты ненастоящий. Ты таков, каким я написал тебя в своем романе, — признался он.       — Зачем тебе настоящий я? — спросил Воланд, и его глаза вспыхнули злым, дьявольским огнем. Но это не испугало мастера. Ничего больше не могло заставить его бояться.       — Я хочу узнать правду.       Воланд покачал головой, и его голос зазвучал глухо.       — Тот, кого ты любишь, уже покинул эту страну. Он не вернется сюда, потому что ему сказали, что ты мертв. Даже Маргарита оказалась бессильна в том, чтобы вызволить тебя отсюда. Вот она, правда. Хороша?       — Господи… он так ничего и не узнает. Я остался один здесь, и он один — там, — прошептал мастер.       Он посмотрел вниз, в раскинувшуюся бездну. Она манила, потому что он знал, что стоит за ней. То, чего он так желал, легло ему под ноги, призывая сделать шаг. Рассудок его был чист, мысли прозрачны, как родниковая вода. Он обернулся к Воланду с немым вопросом в глазах.       «Ты будешь со мной?»       На миг он почувствовал чужие пальцы, накрывшие его руку, затем мир перевернулся и завертелся, и ветер засвистел в ушах — яростный, но приносящий освобождение. А потом наступил покой.

Эпилог

Спустя 30 лет.

      Солнце заходило медленно, неохотно.       Побережье атлантического океана и стоящую на нем небольшую виллу с террасой заливал золотистый ласковый свет.       Он откинулся на плетеном кресле и сощурился, глядя на морскую гладь. Возраст давал о себе знать не только ноющей, не прекращающейся болью в колене, но и стремительно падающим зрением, однако различить волны с белоснежными, пенящимися гребешками, он все еще мог. Вот уже пять лет он проводил позднее лето и осень здесь, в Испании, отдыхая и наслаждаясь морским климатом. Он был одинок, но одиночество его не тяготило. Иногда он вспоминал, как был счастлив когда-то, и эти воспоминания подпитывали в нем любовь к жизни.       Дверь тихонько приоткрылась и на террасу вышла девушка, неся в руках бумажный сверток.       — Herr Woland, Ihnen wurde ein Paket aus der Stadt zugestellt. — Lass es auf dem Tisch liegen. Danke, Bertha.       Она кивнула и вышла, так же тихо прикрыв за собой дверь.       Он еще некоторое время смотрел на горизонт, а потом, словно сделав над собой усилие, надел очки и взял в руки сверток.       Это была книга, несколько раз завёрнутая в плотную коричневую бумагу. Он осторожно развернул ее, ласково провел пальцами по корешку. На простой черной обложке было написано «Мастер и Маргарита». Несколько минут он задумчиво гладил надпись, прослеживая кончиком пальца каждую букву и не решаясь открыть книгу. Его губы едва заметно дрожали, как будто он хотел сказать что-то — или заплакать.       Наконец он открыл книгу и стал читать, неторопливо, пропуская через себя каждое слово и бережно переворачивая тонкие страницы.       Солнце заходило медленно, неохотно, как будто хотело разделить с ним последние минуты уходящего дня.