Секунда до пепла

      Сиродильское солнце красило стебли высокой травы мягким золотом. В двух десятках миль от Кватча небо пахло поздними цветами, а не гарью; запах палёной человечины и дэйдрической магии только мерещился в нём.       Человек, закрывший Врата в сгоревшем городе, катал в ладонях сигильский камень, как горячий уголёк. Если бы в уголёк можно было вместить силу, которая разорвала бы на крошечные осколки любой камень душ.       — Ты так и не назвал мне своего имени, — сказал Мартин, усевшись рядом на траву. Путь до приората Вейнон был долгим, у Скинграда им придётся свернуть с Золотой дороги на лесные тропы, чтобы добраться до Джоффри поскорее.       Его спутник поднял голову, чтобы встретить его взгляд.       — Я уже говорил. Я ничего не помню, кроме того, как выбрался из тюрьмы. — Он пожал плечами. — Так что просто придумай любое.       Он был похож на странствующего воина, каких в Сиродиле можно было встретить почти в каждом придорожном трактире: крепко сложенный имперец, моложе Мартина, в простой кожаной броне, обожженной дэйдрическим огнём. Если бы ещё обычный вольный наёмник мог зайти в Мёртвые Земли, пробиться к ритуальной башне и выйти живым.       Мартин кивнул на сигильский камень в его руках. Идеальная сфера из древнего морфолита казалась черной, но в пустой бездне Обливиона за гладкой поверхностью то и дело разгорались искры — когда спаситель Кватча всматривался в нее как следует.       — Дэйдрические артефакты обычно не держат вот так. Этот камень не откроет портал в Мёртвые Земли без соответствующего ритуала, но это всё ещё порождение Обливиона. Будь осторожней с ним.       — Не то чтобы портал. Это как… ну, вроде как трещина.       Мартин моргнул.       — Что, прости?       — Трещина, — повторил он, глядя на него всё с тем же задумчивым спокойствием. — Такую оставляет надежда, когда ведёшь ею по пустоте. Наверное, этому тоже полагается какое-то имя, но это не Дагон, Дагон — это надежда, а трещина — это что-то другое.       Он хмыкнул и закатил сигильский камень, как картофелину, в угли от погасшего дорожного костра.       — Ты спросишь, «что, блин, за хрень», и я честно скажу тебе, парень — я понятия не имею.       — Ясно, — после долгого молчания вдумчиво сказал Мартин.       Ясно не было.       — Красивое тут солнце, — невпопад заметил посланник Уриэля в наступившей тишине. — В Сиродиле. Такое… золотое.       День понемногу клонился к закату, и золото отдавало огненной рыжиной. Мартин устало потер ладонью глаза; после черного дыма Кватча под веками до сих пор будто чувствовался песок.       — Да. Священники в храмах любят говорить, что это благословение Акатоша нисходит на землю.       Сейчас в это было особенно трудно поверить. На землю в последнее время нисходило только безумие.       — Мне не очень нравится золото, — задумчиво сказал наёмник.       Мартин беззвучно засмеялся, не отнимая ладони от глаз.

***

      Ножны с акавирской катаной лежали прямо на припорошенной снегом промерзшей земле, и Мартин, подняв их, бережно отряхнул перевязь. Он не был воином, но ритуальное оружие Ордена Клинков было достойно лучшего обращения.       Младшие рыцари перешептывались о герое Кватча: одержимый; он выторговал удачу у Шеогората за собственное имя. Из каждого боя он возвращался победителем. И ему не было никакого дела до священных традиций Ордена, что было, конечно, страшнее всего.       Грандмастер Джоффри не вмешивался и не настаивал на том, чтобы наёмник без имени взял себе наконец хоть какое-нибудь имя. И не удивился, услышав о сигильском камне; Мартин бы даже сказал — совсем не удивился.       Артефакты Обливиона обычно не отзывались смертным. И смертные обычно не отзывались им.       — Доброго дня, друг, — окликнул его Мартин. Он предпочитал называть посланника Уриэля другом, а не Клинком; слишком много раз был обязан ему жизнью, и не только своей. В ответ тот, единственный во всём Храме Повелителя Облаков, не называл его Императором.       Наёмник повернулся. На его пальцах таял мокрый снег.       — Он подсунул мне акавирский клинок, — пожаловался он, словно это было непростительным преступлением со стороны Джоффри — вручать своим воинам традиционное оружие Ордена, бывшее неизменным с одним богам ведомо каких времён.       — Тебе не нравятся акавирские катаны? Это славный меч. Гвардия Императора гордится своим оружием не зря.       — Катаны ещё куда ни шло, — отмахнулся молодой Клинок, — мне не нравятся акавирцы.       — Почему?       Он посмотрел на него с искренним непониманием. Даже не считая нужным переспрашивать вслух.       — Ты наёмник и тебе не нравится золото. Ты рыцарь Клинков и тебе не нравятся акавирцы. Между прочим, они служили самому Реману Сиродилу; весь Орден Клинков — наследие Драконьей стражи. — Мартин сумел сдержать безобидный смешок, но не улыбку.       И вдруг услышал — не человечьим слухом, чем-то внутри, бьющимся вместе с его кровью — заметавшийся по заснеженному двору крепости шёпот, или крик, превратившийся в шёпот: реманреманреманреманр е м а н Р Е М А Н       Безымянный воин оглянулся на запад — как ни странно было смотреть вот так на спрятанный в северных горах древний могильник, давным-давно оскверненный проклятием. Не со страхом и даже не со священным трепетом — с чем-то, похожим на тоску по старому другу.       — Трещина? — спросил Мартин.       — Это уже не трещина, — сказал посланник Уриэля, — это кое-что посерьёзней.       Ему не нужен был акавирский клинок, чтобы убивать врагов, как здешних, так и пришедших из Обливиона. Он справлялся со своим, обыкновенным стальным мечом — Мартин предпочитал не думать о том, из чьих рук он достался герою Кватча, выбросившему великолепную катану Рено в придорожную канаву сразу после побега из Имперской тюрьмы.       — Золотые Холмы — Санкр Тор — так назвали их эльфы? Там было не слишком-то много золота. Гораздо больше крови. Цвета Империи начались с неё, Тайбер просто сохранил добрую традицию. Целая бездна пустоты сочилась из её груди, и, мне кажется, мы здорово так заслужили всё, что она тогда сказала… — он запнулся и покачал головой. — Это всё сны.       — Тебя преследуют сны? Так часто проявляется влияние Обливиона. — И потому его невозможно было исцелить до конца, но сила Девяти могла дать защиту — хотя бы на время. Только Мартин был не до конца уверен в том, что…       — Я имею в виду — всё, что происходит, похоже на сны. Они идут трещинами, но я до сих пор не могу проснуться.       Да, Мартин не до конца был уверен, что понял всё правильно.       Джоффри застал его за чтением — если можно было назвать чтением те минуты, когда Мартин сидел, позабыв про копию древней рукописи перед ним и неподвижно уставившись куда-то в стену.       — Да, он Шезаррин. Да, мы знали с самого начала.       — Если уж вы планируете короновать меня, Джоффри, вы могли бы доверять мне немного больше.       Грандмастер развёл руками, и Мартин с тяжелым вздохом мысленно признал, что даже для Ордена Клинков существовали невыполнимые задачи.       — Шезаррины всегда начинают с чистого листа, — сказал Джоффри, — но некоторые успевают обрести личность. Нереварина в конце концов почти полностью заменил Неревар — во всяком случае, согласно последнему отчету морровиндских агентов о нём… но если Нереварин был предсказан задолго до его появления, то о нынешнем Шезаррине Император Уриэль даже мне сказал только пару слов.       — И что за личность просыпается в нём?       — Уриэль называл его «старым другом», но я не могу припомнить никого из окружения Императора, кто так странно относился бы к акавирским мечам. — Грандмастер хмыкнул. Мартин приподнял над столом копию «Реманады» из библиотеки Храма.       — Мифическое зарождение Ремана Сиродила, мастер Джоффри? Это было в обрывке его воспоминаний, возвратившемся сегодня. Первая Эра. Если в прошлом Шезаррине проснулся древний король кимеров, а нынешний помнит события Реманады, то странность с акавирцами начинает обретать смысл, вы не находите?       Судя по изменившемуся лицу Джоффри, он находил.

***

      Глубоко под сводами пещер озера Арриус человек и мер смотрели друг на друга.       Вокруг них было достаточно магов и воинов в красных одеждах Зари, чтобы исход битвы был ясен как день. Слова Манкара Каморана, обращенные к Мифическому Рассвету, напоминали далёкий барабанный бой; от него становилось больно и горячо в груди.       Всё это было похоже на слишком ясный сон — осталось протянуть руку, и можно будет подчинить его себе.       Потом Манкар Каморан исчез в огненном всполохе Рая, и его дочь, сотворившая сама себя, взглянула на человека вместо него.       — Рассвет просит крови, — напомнила она.       Шезаррин поднялся к ней по каменным ступеням, даже не оглянувшись на жертву на алтаре.       — Постой, — сказал он, — не отвлекай меня этой ерундой, а то я снова забуду. Я как будто смотрел в зеркало. Твой папаша знал, кто я такой, яснее вашей Зари, и не назвал моё Имя.       — Рассвет просит крови, служитель перемен. — Она улыбнулась — тонко, хрустально, как умеют только первозданные эльфы. — Грядёт огненный шторм, и его поступь обратит мир в пепел, и перемелет его обратно в мир. НУ-МАНТИЯ. СВОБОДА. Её цвет — красный. Помоги ей.       Шезаррин принял из её рук ритуальный кинжал.       — Это я уже слышал, — кивнул он, — во снах только и разговоров, что о свободе. Но что насчёт моего Имени?       — Дагон вырежет из тебя новое Имя. Воздай ему должное. Рассвет просит крови.       Он посмотрел ей в глаза — в них сияли безупречные отблески давно забытых звёзд.       За секунду до шторма.       — Рума Каморан, сиятельная дочь Рассвета, Проступающая-Сквозь-Миф, — проницательно сказал безымянный наёмник, — не думаешь ли ты, что, запертый в этих идиотских снах, я не учую варлестную радиацию?       Он бросил кинжал на камни — те отгремели барабанным боем в ответ — и встретил выдох не знающего пощады пламени лицом к лицу, но в этот раз оно не сумело обратить своего врага в пепел. Огонь стек с его одежд, красных под цвет Зари и крови.       Человек, немного похожий на трещину, вспоротую надеждой, улыбнулся.       — А теперь я убью вас всех.       Как и полагалось — его руки были в крови, когда он коснулся священной книги Пламени Старых Красных Легионов, и кровь впиталась в страницы быстрее, чем он успел это заметить. На алых флагах Мифического Рассвета сверкнуло золотое солнце — настоящим, живым золотом, но он не замечал, потому что Мистериум Заркса лежал перед ним, раскрытый на слове свободы, и Обливион струился сквозь него.       Человек рассмеялся, как будто вдруг понял какую-то до нелепости странную шутку, захлопнул том тайны пустоты и огня, и направился к выходу из озерных пещер. Воспоминания об Имени — повод для отличного настроения ничуть не хуже любого другого. По пути он нашёл свой меч и броню, и впереди его ждал Сиродил, над которым сияло золотое солнце и красные флаги, застывшие в воспоминаниях об оке бури — в секунде от пепла.       Это была последняя секунда его Империи, и она была хороша.