Секунда до пепла

      Закаты над озером Румар по весне были огненно-золотыми. Ветер, касавшийся поверхности воды, превращал застывшую гладь в волны сияющих чешуек, на танец которых можно было глядеть до тех пор, пока последний алеющий луч не скроется за горизонтом.       На мосту, связывающем Красную Кольцевую с городом тысячи культов, стоял человек, глядя на танцующий над водой ветер. К нему неторопливо подошёл ещё один — мер, в аккуратной мантии цвета темного моря, и человек обернулся, по-прежнему опираясь на каменный парапет.       Верховный канцлер Окато уважительно склонил голову в приветствии.       — Вы не встретили меня ни Голосом, ни мечом Светоразящего. Я позволю себе истолковать это как добрый знак, — усмехнулся он.       — Алгоритмы Пелинала бесятся при одном только виде тебя, но ты Советник нашей Империи, — отозвался Вульфхарт, скользнув по нему взглядом и вновь отвернувшись к озеру. — Или мне стоит говорить — Потентат?       — Вы торопите события. — Окато посерьезнел и, подойдя ближе, встал рядом. — Совет Старейшин надеялся, что Корона Бурь не покинет Империю в час нужды.       Вульфхарт хмыкнул и носком сапога ловко столкнул вниз случайный камешек через проем между каменными столбами парапета. Тот затерялся в пламенеющем мерцании воды гораздо раньше, чем долетел до поверхности.       Изгнав дэйдра в Обливион и восстановив лиминальный барьер, Мартин-Дракон застыл каменной статуей в центре Храма Единого. Династия Септимов оборвалась на нём. О других возможных бастардах Уриэля ничего не знал даже грандмастер Джоффри; Клинки покинули белый город, вернулись обратно в Храм Повелителя Облаков. Их долгое служение Драконорожденным Императорам наконец было окончено, и никто из Ордена не понимал, что им теперь с этим делать.       Самому Шезаррину теперь принадлежал наивысший титул другого ордена – Ордена Дракона, основанного столетия назад Императором Тайбером. Вульфхарт старался не смеяться, когда верховный канцлер произносил формулу ритуального наречения, но чем ещё было платить пеплу на ветру, если не новыми именами? Как никто другой, Тайбер знал их подлинную силу.       — Служители Мотылька-Предка пытались восстановить мантеллу Чим-Эль Адабал, — снова заговорил Окато. — Силы, скопленной в нём, было куда больше, чем мог растратить Император Мартин на изгнание Мерунеса Дагона. Но даже самая могущественная магия не смогла соединить хотя бы два осколка Амулета, и каждый из имперских мистиков выдвигает свою версию о том, что стало со спавшими в Камне Королей Императорами.       — Они остались, — серьёзно сказал Вульфхарт. — Не в Амулете, конечно. Сжигать себя в мантелле — то ещё удовольствие. Но едва ли они ушли бы в Этериус, бросив свою Империю и своих людей…       Он покачал головой, словно одно это предположение казалось ему нелепым.       — Они здесь, Советник, и они будут здесь, пока жив смертный род.       — Это время может оказаться совсем недолгим, — тихо произнёс Окато.       Сумерки и темные облака подступали всё ближе, и закатное сияние озера медленно угасало. Только ветер всё сильнее вздыбливал гладь Румара: хмурящееся небо красило её из лазурной в свинцовую.       — Значит, ты помнишь? Разбитое мгновение дракохризалиса?       — Память о нём похожа на сон, от которого я уже проснулся. Я помню только общие его черты, но я знал об угрозе Талмора и прежде. Разве что до Кризиса Обливиона их власть на островах Саммерсета была ограничена; теперь же… с гибелью стольких древних родов, с падением Кристальной-Как-Закон… они придут, король Вульфхарт, и они не пощадят никого.       — Да, — сказал Вульфхарт. Ветер всё сильнее трепал мантию Советника, и Окато окружил себя невидимым магическим барьером, защищаясь от прихоти сиродильской погоды. Мёртвого короля она не тревожила.       Окато взглянул ему в лицо: настойчиво, будто пытаясь отыскать тайны, которые не сумели открыть Совету мистики и чтецы Свитков.       — Если я прикажу вам остаться по слову Потентата Империи, подчинитесь ли вы?       — Тайбер не сумел заставить меня остаться, а его слово значило куда больше, — с коротким смешком ответил Вульфхарт. — Послушай, Потентат, я приходил в этот мир, чтобы сражаться за Империю, и приходил, чтобы сражаться против неё, и вот что в итоге: Империя стоит как и стояла, после двух Междуцарствий и стольких войн, что мне надоест считать прежде, чем я перечислю их все. Вы отлично справитесь без помощи давно мёртвых богов. Придёт новый завоеватель, как тут принято, с западных земель, и коронует себя Императором, и из пепла Третьей поднимется Четвертая Империя, а за ней Пятая, или что-то другое, совсем новое. Тебе стоило запоминать получше свои пророчества, пока ты был Зурином.       Небо хмурилось всё сильнее. Окато посмотрел вдаль, на юг, куда змеилась тёмная лента Нибена меж двух непохожих земель востока и запада: к морю, за которым лежали древние острова его родины.       Первые обвинения в измене были только шепотом, прячущимся в тенях Башни Белого Золота, но скоро им было суждено зазвучать в полный голос. Обвинения в слабости пока ещё не осмеливались произносить вслух.       — Это будет тёмное время.       — Тёмное, да, — спокойно сказал Вульфхарт. — А что, имперец, тебе не по нраву твоя славная ЖЕРТВА?       Порыв ветра заскребся мелкими камешками о плиты моста и дохнул Окато в лицо северным холодом, забыв на мгновение про все его магические барьеры. Далеко у горизонта беззвучно сверкнула молния, но раскат грома так и не последовал за ней. Молнии опаздывали за Голосом.       Окато взглянул на своего собеседника с удивленным интересом. Вульфхарт улыбался. Только сейчас верховный канцлер заметил, что на поясе Шезаррина не было ножен с мечом Крестоносца — и не было с самого начала их встречи. Он был больше не нужен. Чим-Эль Адабал был разбит, и прежний носитель Короны Бурь отпустил её на свободу.       Медленно склонив голову, Советник отступил на шаг.       — Легкой смерти, король Вульфхарт.       — И тебе, — ответил он.       Новый порыв ветра заставил Окато застегнуть плотней ворот мантии. Отвернувшись, он зашагал в сторону высокой белой башни, к городу, который никогда не спит, и не оборачивался до самых ворот: человека, с которым он говорил, больше не было на мосту.       Близилась эпоха Междуцарствия Короны Бурь. Гроза, проснувшаяся над Румаром, уходила к северу.