The forbidden fruit was a pomegranate (and it tasted so, so good)

В древнегреческой мифологии гранат называли «плодом умерших» и считали, что он появился на свет из крови Адониса. В мифе о Персефоне, богине подземного мира, гранат играет важную роль. По одной из версий греческой мифологии, Персефона была похищена Аидом и уведена в подземный мир как его жена. Её мать, Деметра (богиня урожая), погрузилась в траур по пропавшей дочери, поэтому всё вокруг перестало плодоносить. Зевс, верховный греческий бог, не мог допустить гибели Земли, поэтому приказал Аиду вернуть Персефону. По законам Судьбы, каждый, кто отведает яств или питья в подземном мире, обречён провести там вечность. Персефона всё это время отказывалась от пищи, однако Аид обманом заставил её съесть шесть гранатовых зёрен, пока она была его пленницей, и она была обречена проводить в подземном мире по шесть месяцев в год. [Согласно некоторым источникам, Персефону не обманом заставили съесть гранатовые зёрна, а она сама решила это сделать.] Мэри рассматривает гранаты, продающиеся в местном продуктовом магазине. Она никогда особо не любила гранаты, они определённо не её любимый фрукт, слишком уж муторные, но они лежат прямо перед ней, а ей весь день хотелось чего-нибудь сладкого и свежего… (Она берёт один из красных плодов и задумчиво смотрит на него. Он выглядит и ощущается блестящим в её руке, тяжёлым настолько, что его вес доставляет удовольствие). Она кладёт фрукт в корзину, под хлеб, но отдельно от упаковки молока, и больше не смотрит на него до тех пор, пока не приходит время платить за него и складывать в пакет. В списке покупок гранат не был указан, Мэри вообще не любила его, но сейчас, глядя на груду алых плодов, она почувствовала какой-то… порыв. Дерзость, пожалуй, только покупка граната не должна казаться дерзостью. (Ничто не может показаться дерзким по сравнению с тем, что ей удалось привлечь и удержать внимание мисс Ирэн Адлер, но Мэри никогда не любила предположений и допущений, и если поцелуй Ирэн кажется ей столь же естественным, что и дыхание, а покупка гранатов — дерзостью, то, ей-богу, так оно и должно быть). Как бы то ни было, Мэри возвращается домой с уверенностью в себе. Придя домой, она зовёт Ирэн, прислушивается, снова зовёт и только после проверки спальни и гостиной убеждается, что Ирэн нет дома. Что, в общем-то, неудивительно, ведь она должна быть на работе, а точнее, где-то в Европе. Мэри не спрашивала и не хотела знать (она любит Ирэн, живёт с ней и уважает её и её выбор в жизни, но это не значит, что порой она не ревнует её к людям, чьи вкусы Ирэн предпочитает знать и удовлетворять). Её руки уже болят от тяжести продуктов, и Мэри с облегчением выдыхает, ставя тяжёлые бумажные пакеты на кухонный стол. Её взгляд останавливается на изящных наручных часах, которые сейчас на ней (подарок Ирэн, Мэри ни за что на свете не потратила бы столько денег на часы). Сейчас без четверти пять, отмечает Мэри (позже, чем она могла бы предположить, но на дворе сентябрь, так что ещё светло и довольно тепло), а Ирэн должна приехать около восьми часов, так что, рассуждает Мэри, всё идет, как и должно быть. Что, в общем-то, было удивительно, поскольку, несмотря на относительно стабильный график Ирэн, случалось, что Эта Женщина заканчивала работу раньше и приходила домой, не предупредив Мэри. Она ждала её в постели в чёрном атласном пеньюаре, который оставлял слишком мало и слишком много возможностей для воображения… (Ирэн соблазняла Мэри самыми восхитительно романтичными и приятными способами, а Мэри так легко позволяла соблазнять и увлекать себя…). Увы, сегодня никаких сюрпризов, размышляет Мэри, начиная раскладывать продукты по местам, сама не зная, с сарказмом или нет (в любом случае молоко отправится в холодильник, коробка хлопьев — в один из шкафов, хлеб — в буфет). Дойдя до граната, она нерешительно замирает. Мэри кладет блестящий алый плод на кухонный стол и заканчивает раскладывать продукты. Спустя пять минут гранат — единственное, что осталось на столе (кроме скатерти и изящной фарфоровой вазы без цветов), а Мэри… Мэри пытается вспомнить, когда она в последний раз ела этот фрукт. Разрезала ли она его пополам? Пыталась ли она очистить его от кожуры, как апельсин? Она не помнит и не уверена, что произошло (и когда, если уж на то пошло), но отчётливо помнит, как гранатовый сок брызнул на её красивый кашемировый свитер (сначала пятна были красными, потом, после неудачной стирки в мыльной воде, — синими, и ей так и не удалось вывести их полностью, поэтому Мэри просто спрятала свитер в глубине комода, а спустя годы отдала его на благотворительность). В конце концов Мэри надоело смотреть на крупный плод (она чувствовала себя трусихой из-за того, что ещё не съела его), и она взяла нож. Мэри замешкалась перед ящиком со столовыми приборами, прежде чем взять самый большой нож, а затем… она провела лезвием по блестящей красной поверхности, медленно, осторожно, даже еще не поцарапав её. Честно говоря, она не уверена, как начать. Она помнит, что в плоде тысяча семян, окружённых тёмно-красной мякотью, и рассуждает, что если разрезать его пополам, то она обрызгается красным, пачкающим соком, а если попытаться очистить его, как апельсин или яблоко, то она не сможет как следует отделить маленькие семена и испачкается, пытаясь их съесть. Она пытается применить логику, но она медсестра, снайпер и возлюбленная, а не повар. И она не может придумать, как нарезать его так, чтобы не запачкать одежду. Наконец, после двух минут вычерчивания узоров на поверхности граната и представления того, как её презентабельная кремового цвета блузка будет забрызгана (почему, ох почему она должна была надеть сегодня именно её? Она бы пошла и переоделась, но упрямство и разочарование не дают ей этого сделать). Она решает, что с неё хватит — включает ноутбук, несет его на кухню и аккуратно ставит на кухонный стол, а потом бежит обратно за зарядным устройством и подключает его, потому что в последнее время у ноутбука проблемы с зарядкой, и он постоянно выключается посреди любимых фильмов или разговоров с друзьями по Skype. Она знает, что ей стоит починить ноутбук, может, даже купить новый, но этот всё ещё прекрасно работает, если не считать самопроизвольного выключения, а на нём так много всего — музыка, фильмы, фотографии её и Ирэн, и, в общем, она очень привязалась к этому элегантному устройству. Через десять минут она смотрит видео, на котором миниатюрная женщина с оливковой кожей пытается объяснить, как есть гранат. Отрежьте верхушку, надрежьте кожуру вдоль борозд, дайте фрукту пару минут полежать в чаше с водой, а затем разломите его на части. Конечно, думает Мэри, она сможет это сделать. Сейчас, наблюдая за тем, как темноволосая женщина (возможно, испанка) легко справляется с круглым, блестящим, красным гранатом, всё кажется ужасно простым и не оставляющим пятен. Мэри чувствовала бы себя слегка глупо из-за своих предыдущих попыток съесть гранат, но все эти проблемы привели к тому, что она немного проголодалась, почувствовала жажду и стала ещё более упрямой. И сейчас ей очень хочется граната. Она засучивает рукава, берёт с кухонного стола наполненную водой миску, нож и фрукты и нажимает кнопку повтора на видео. Она проигрывает видео примерно десять-пятнадцать секунд за раз, нажимает на паузу, пытается повторить движения с экрана, а затем снова включает видео (она слишком мало отрезает от одного из концов граната, и ей приходится делать это снова, она слишком глубоко надрезает по бокам и наливает слишком много воды в миску, так что немного переливается через край, когда она кладет туда фрукт, но в остальном всё идёт неожиданно хорошо). Часы на стене показывают половину шестого вечера, когда Мэри наконец-то может съесть маленькие семена, заключённые в мякоть, и она с удовольствием хрустит крошечными кроваво-красными драгоценными камнями странной формы. Мякоть на вкус сладкая и немного терпкая, водянистая, но свежая, и она испытывает чувство удовлетворения, когда разжёвывает семена и слышит (чувствует), как они хрустят под её зубами. Ощущения при проглатывании довольно странные, немного царапающие, так что она делает лишь небольшой глоток воды, после чего возвращается к еде (в действительности это больше похоже на перекус, и даже полезный). Она смотрит на кухонные часы (без двадцати минут семь) и гадает, когда же Ирэн вернётся домой (сегодня она работает до восьми вечера, так что ещё через час или около того, но всё равно ничего не предопределено), хотя это не более чем мимолетная мысль, которая покидает её так же быстро, как и появляется в голове. Мэри ищет ещё один ломтик граната в почти переполненной стеклянной чаше и с лёгкостью находит его. Она не спеша вынимает его из воды, стараясь не забрызгать себя, затем встряхивает дольку, пытаясь вытряхнуть семена, но ей это не удается. Она пытается осторожно вытолкнуть сердцевину наружу, чтобы семена не разлетелись во все стороны, но всё же на удивление твёрдая и уже напитавшаяся водой кожица поддаётся ей с лёгким треском, и Мэри вздрагивает, чувствуя, как холодные красные брызги гранатового сока орошают её кожу от предплечий до кистей. Она тихо ругается, жалея, что не сообразила переодеться перед тем, как начать есть, а сейчас уже слишком поздно… Позади раздаётся веселый смех, и она оборачивается, стараясь не испачкать закатанные рукава. Ирэн стоит в арке между кухней и прихожей, сотрясаясь от звонкого, но уже утихающего смеха, и сердце Мэри учащённо забилось просто от одного взгляда на смеющееся лицо Ирэн (ей кажется ужасно несправедливым то, что делают с ней улыбка, смех и голос Ирэн, почти так же несправедливо, как-то, что могут сделать её внешность, прикосновения и её тело). Мэри слегка хмурится, когда Ирэн подходит ближе, пристально смотря ей в глаза и слегка усмехаясь, и берёт её правую (забрызганную алым) руку, медленно, медленно поднимает её вверх, пока её собственные алые, алые губы не оказываются в считанных сантиметрах от испещрённой алыми пятнами руки Мэри. А затем Ирэн целует внутреннюю сторону запястья (сердце Мэри замирает) и проводит языком по красным (кисло-сладким) пятнам, пока кожа снова не становится белой, а пульс Мэри не становится таким же беспокойным, как плеск моря во время грозы. — Как… как прошёл день? — спрашивает Мэри, стараясь говорить спокойно, но это ей совершенно не удается: дыхание сбивается на полуслове, а конец вопроса получается с придыханием. — Ужасно, ужасно скучно, — мурлычет Ирэн, поддерживая (соблазнительно-возбуждающий) длительный зрительный контакт с Мэри. Её губы касаются бледной, бледной кожи предплечья Мэри, пока она говорит, и Мэри вдруг испытывает сильное искушение запустить вторую руку (всё ещё забрызганную гранатом) в тёмные волосы женщины и притянуть её для обжигающего, поглощающего поцелуя. И поскольку она — Мэри Морстен, и она может, она делает это, а затем делает это вновь, и вновь, и вновь, и поцелуи — не единственное, чем они занимаются в этот вечер. (А после, после поцелуев, прикосновений и занятий любовью, после знакомства с экстазом и возвращения на землю, после всего этого, Ирэн пытается спрятать лицо в коротких светлых волосах Мэри и горячо, влажно шепчет ей на ухо о гранатах, крови Адониса, Персефоне и Аиде, об алых, окровавленных губах Мэри в этот вечер и мурлычет обещания в ложбинку груди, обещания, от которых сердце Мэри скачет, как поцарапанный компакт-диск, обещания одновременно сладкие и грязные, обещания, от которых она жаждет губ Ирэн, тело и душу, даже когда сомневается, что Ирэн сможет их сдержать, даже когда понимает, что ей всё равно).