Бесконечность

      «Я узнал Вас по печали. По улыбке я Вас вспомнил».

      Мерно в голове постукивали мысли, отбивали ритм множество металлических шариков от стенок черепушки.       Тук-тук-тук...       В такт стучало сердце: тук-тук...тук-тук.       Звенела в ушах пустая бесконечность. Тишиной гнетущей и навязчивой, как барабанящие по крыше капли дождя. И в голове стучали воспоминания такой же бесконечно-пустой дождливой моросью и тёмной, как ночь, давно уже ставшей родной тишиной. Серебряный перезвон тревожных мыслей был настолько привычен, что ничем не отличался теперь от тишины. И тишиной пах воздух. С перебивками на дождь.       Дилан помнил время, когда в нём витал запах свободы, циркулирующий по артериям туч и проливающийся свежестью июльских гроз. Тогда всё было гораздо проще. Тогда часы замирали вместе с пульсом, когда радость переполняла детскую душу. Тогда облака были похожи на белые айсберги среди синевы небесного океана. Тогда жизнь текла по-другому, и краски казались ярче.       Мечты розовой дымкой просачивались в сердце, и оно билось чаще, исполненное надеждами. Тук-тук-тук-тук. Быстро и мелко, словно воробей.       Дилан помнил время, когда летнее солнце стало светить чуть тускнее. Когда тёплые цвета вдруг померкли, и сумрак пробрался в его розовые грёзы, сделав их серыми и мутными. Туманными. Неопределёнными.       И гроза стала греметь раскатами грома не многим тише, чем гремели кандалы на его запястьях. Они тянули вниз, они не позволяли взлететь, и холод металла отрезвлял мысли – не давал им покрыться цветастой оболочкой. Погружаться с каждым днём в реальность всё глубже оказалось весьма непривычно.       Тогда пришлось усмирить птицу в сердце и научиться видеть в облаках воду в газообразном состоянии.       Противно свербило в груди, стоило только задуматься. Вернуться мыслями на много лет назад и обломаться, продвинувшись чуть дальше вперёд. Предположить своё бесконечно-одинокое будущее, серые дни и вечное холодное лето.       Дилан помнил о сладости конфет и курил горькие сигареты. Дым заполнял лёгкие почти так же плотно, как прилипала к сердцу та самая розовая туманность. Это почти заменяло её. Это почти помогало.       Это тянулось уже несколько лет.       Курить он начал относительно недавно. Поступил в университет и понял, что запах никотина стал ему приятнее, чем запах свободы. Что проблески голубоватой луны сквозь чёрные тучи казались ему красивее золота солнечных лучей. Что всё поменялось.       А он не заметил.       Руки морозило. Ветер крепчал и задувал капли воды в комнату сквозь открытое окно. Летняя ночь ощущалась ноябрьской дрожью, как звёзды в лужах, колебалась на поверхности воды. Зеркалом отражала она серебряный диск луны, выглядывающий из-за туч. Только звёзд почти не было. Был ветер.       И он замораживал влагу на щеках.       Дилан помнил время, когда облака окончательно превратились в тучи – и насовсем. Когда листва опала с деревьев и сгнила под ногами, когда жаркое, пышущее огненными мечтами, лето вдруг погибло вместе с ними. Перегорело, как сухая трава в железных бочках. И пришла осень. И пришла Жизнь. С большой буквы – настоящая.       До того был сон. А сейчас вот она – реальность.       Мечты, в кандалы закованные, вдруг совсем переменились и стали зваться перспективами. И теперь они были высечены из камня, идеальны по всем параметрам и несгибаемы. Их больше не заточить, не сдержать никакими цепями.       И он стал сильнее. Когда встретился лицом к лицу с разочарованием.       – Чудес не бывает, – сказала ему Жизнь.       И он сказал ей:       – Спасибо.       Щипало в уголках глаз, ком застрял в горле. Дрожали пальцы, дрожали губы, дрожали мысли.       И Дилан, сколько бы бессонных ночей ни проводил с сигаретой в зубах и водой на щеках, всё никак не мог понять: отчего?       Это слишком неконтролируемо. Просто в какой-то момент тоска накрывала с головой и так и норовила утопить – всё глубже, всё дальше на дно, – захлебнуться слезами. Это ему нужно.       Он знал и знает: нужно. Он не знает, почему.       Забыться. И утонуть в своих собственных сожалениях.       Позволить им победить. Позволить сломать на мгновение стальную волю и почувствовать себя по-настоящему свободным. Свободным проявить слабость.       И он ненавидел себя за это – тоже на мгновение. Он ненавидел себя какие-то жалкие несколько секунд, пока слёзы текли по его щекам. А потом он снова превращался в нерушимую каменную крепость.       Изо дня в день. Бесконечно.       Дилан помнил тепло солнечных лучей, которые погасли давным-давно. Он помнил золотой перезвон утренней зари, свежий северный ветер и голубое чистое небо. Летнюю жару. Тепло. Бесконечное тепло и россыпь веснушек на чужих щеках. Пушистую копну волос, отливающих бронзой, тёмные очки...       Если бы Лололошка так сильно не напоминал ему лето, Дилан бы, наверное, и не вспомнил. Не стал бы раскапывать могилу своих собственных детских грёз, не думал бы о гнетущей бесконечности и о будущем. Не делился бы с ночной пустотой слезами.       А за теми очками – точно такая же пустая чернота, какая глядела теперь на него сквозь ночь. Глаза у Лололошки – пустотные. И в них подобно звёздам поблёскивали огоньки.       Только потом Дилан, вглядевшись в них, оказавшись непозволительно близко, сумел разглядеть синеву. Глаза эти не были чёрными, они были синими. И улыбались вместе с самим Лололошкой, и сияли, и горели...       Это не тепло батарей: только он мог греть изнутри – по венам, под кожей, где-то глубоко между сердечными сосудами, в крови... И в сердце оттого таяли айсберги.       По позвоночнику пробежал холодок, Дилан вздрогнул, когда тот самый жар пробрался сквозь ледяную завесу ночи. Поперёк его живота сцепились две ладони, тепло чужого тела ощущалось позади.       И дыхание у самого уха – обжигающее:       – Чего не спишь?       Дилан не ответил. Только снова вдохнул дым, и снова морозный ветер ударил в лицо.       Его голос бы дрожал, если бы пришлось говорить. В груди замерли всхлипы, дыхание – отрывистое.       Лололошка и так знал – чего.       И дым вдыхал, кажется, за компанию.       Всё было в порядке до этого лета. До лета, которое почему-то только теперь вдруг стало отличаться от осени. С появлением Лололошки появились цвета. Потеплел воздух, потеплело в душе.       Всё поменялось, а Дилан опять не заметил.       Водосток громыхал под натиском ливня, ветер усиливался, и ткань толстовки намокала редкими каплями. Сигарета тлела меж пальцев, тонкая струйка дыма клонилась в сторону. А Лололошка, не расцепляя руки, обнимал крепче. И быстро-быстро в груди трепыхалось воробьиное сердце.       Дилан помнил, как влюбился в лето. В жару и золотистое солнце, в голубое бархатное небо и кружево облаков, в серебристый звон дождя. Если бы Лололошка так сильно не напоминал ему лето...       У него веснушки, как множество маленьких солнц, у него в глазах – сплошной космос, а серебро в каждом слове – звенящем и родном. У него руки, как тёплый песок.       – Я рядом.       Два слова – конец сегодняшних слёз. Лололошка сказал их непринуждённо, как само собой разумеющееся, а Дилан чуть было не задохнулся.       – Не уходи, – шёпот в ответ.       Холодный ливень потушил сигарету, смешался со слезами и звёздами, посторонились тучи, показалась луна. И ветер стих.       А Лололошка обещал – никогда.