restoring yourself

      — Почему они называют тебя неполноценным?       Дазай вздрогнул от глубокого голоса, машинально туша сигарету о запястье. Больница — страшная вещь. Детская психиатрическая больница, куда ты попал когда тебе семнадцать и когда у тебя были вскрыты вены, — ещё более страшная вещь. Но сбегать из палаты и прятаться от медсестёр, чтобы покурить, было забавно. Спасибо, что тут почти никто за этим не следит.       Дазай думал, что это единственное развлечение тут, но утром к нему подселили соседа. Осаму решил, что встречаться с кем-то новым для одиннадцати утра — слишком рано, поэтому сидел на заднем крыльце и, никому не мешая, спокойно курил. До этого момента.       — Ты кто? — Дазай неглупый, и он уже догадывается, что это и есть его новый сосед, но ему так скучно, что он жаждет хоть каких-то новых слов, помимо «тебе надо лечиться, Дазай Осаму».       Новый мальчик смешно вскидывает бровь, и Осаму бы рассмеялся, но ему тяжело делать вообще всё в мире. Он уже чувствует, как на виски начинает давить и что скоро он упадет, но ему всё равно скучно.       — Меня зовут Чуя. А тебя зовут Неполноценным человеком, — Дазай думает, что он очень мило морщит нос. — Почему?       — Я вскрылся неделю назад, и это был четвёртый раз за год, — сейчас март.       Чуя кивает, и Дазай с удивлением понимает, что тот даже не посмотрел на его запястья, как это делали все другие. Чуя наоборот смотрит ему в глаза и, похоже, думает.       — У меня имт пятнадцать и тяжелая стадия анорексии. Я твой сосед, кстати.       Дазай хочет улыбнуться, потому что Чуя действительно такой милый и открытый, но нейролептики до сих пор ударяют по нему слишком сильно.       — Дазай Осаму, и я сейчас упаду с этой ступеньки.       Чуя звонко смеется, поправляя голубую вязаную кофту на плечах, которая явно не по размеру ему, и присаживается на грязную ступеньку, пачкая свои серые джинсы, рядом с Дазаем.       — И правда неполноценный. Если упадёшь, я постараюсь поймать, нам ещё минимум месяц жить вместе.       — Ты сломаешься быстрее, чем я к тебе прикоснусь, — глаза Дазая закрываются, и он изо всех сил пытается не упасть на Чую, потому что тот выглядит слишком нежно и хрупко.       — Тогда мы сломаемся вместе, потому что твои швы явно разойдутся, — Чуя снова смеётся, и Дазая пробирает до мурашек. — Давай руку, будем пытаться не ломаться вместе.       Когда они доходят до палаты, Дазай плюхается на постель и думает, что это звучало, как признание в любви.

***

      — Ацуши, тебе нужно научиться прятаться лучше!       Дазай резко поднимается на кровати, жмурясь от того, как сильно его ведёт влево. В комнате темно, часы показывают семь вечера, значит он опять пропустил все приемы пищи. Дазай ненавидит свой мозг за то, что это ощущается хорошо.       У него забрали все острые предметы, накачали снотворным, поэтому вещей для самоповреждения осталось не так много. Пища — одна из них. Психотерапевт говорит, что селфхарм почти всегда связан с рпп. Дазай не верит, потому что он нормальный.       Он не девочка с ютуба, которая выглядит так, как будто сломается сейчас, пока жалуется в своих влогах на то, что её заставляют есть больше ста калорий. Он не модель с обложки люксового журнала, у которых вес за гранью нормального.       Дазай нормальный. Ему просто не хватает внимания.       Мысли давят, и он так сильно хочет заплакать сейчас, а ещё сильнее провести по запятьям хоть чем-то острым, но дверь медленно открывается, и Дазай пытается отогнать всё это.       — Привет?       Рыжий мальчик, у которого футболка спадает с плеча, открывая острые ключицы, заходит в палату, бесшумно прикрывая за собой дверь. Дазай находит его смутно знакомым, а в голове вертится мысль о каком-то признании, но Осаму вообще не понимает к чему она.       — Я твой сосед. Чуя, — мальчик закусывает губу, и Дазай чувствует, как на его лице появляется легкая улыбка. — Медсестра сказала, что ты можешь не помнить, но мы уже познакомились утром.       Дазай чувствует, как ненависть к себе снова охватывает его. Ему стыдно за своё состояние, за таблетки, за шрамы, которые сейчас ничем не прикрыты.       За своё расстройство.       — Пока ты не надумал себе ничего, то мы буквально в психушке. Мы все больны, зай, — Чуя садится к нему на кровать, его ноги даже не касаются пола, и Дазай думает, что это чертовски очаровательно.       — Дазай, — голос тихий и слабый, поэтому мальчик прокашливается и говорит чуть увереннее, чем в первый раз. — Осаму Дазай.       — Красиво, — Чуя болтает ногами и смеётся. Дазай думает, что он правда сумасшедший.       — Ты можешь не говорить, но какой у тебя диагноз? — Дазай кусает губы, чувствуя отвращение за свой вопрос, но ему интересно.       Чуя не кажется ему больным. Он видел много людей, которые не могли справиться с собой, вскрывали вены, глотали таблетки и попадали сюда, но Чуя… … он кажется другим.       — Анорексия, — Чуя слегка наклоняет голову.       Ему всё ещё мерзко говорить об этом. Он видит понимание в глазах Дазая, и уже знает, что тот начинает разглядывать его сильнее. Осаму не первый. Голос в голове шепчет, что и совсем не последний.       — Биполярное.       В палате повисает тишина. Дазай думает, что он всё испортил. Чуя думает, что он хочет нарисовать звезды на шрамах Дазая.

***

      — Как чувствуешь себя сегодня?       Дазай закатывает глаза на вопрос Фукудзавы. Тупой жест, но он живёт с Чуей уже две недели, и совсем чуть-чуть перенял его привычки.       — Нормально.       Фукудзава кашляет, Дазай втягивает голову в плечи. Он знает, что нужен развернутый ответ, но вряд ли «я встретил такого крутого парня тут, и, кажется, у меня самая большая гейская паника в мире» то, что ждет психотерапевт.       — Я думаю о восстановлении, — Дазай вздыхает. Это даётся ему так тяжело.       — Это очень хорошие слова, Осаму. Скажешь, что тебя натолкнуло на это?       «Чуя сказал, что хочет рисовать на моих запятьях, а если на них будут свежие порезы, но будет некруто». Дазай улыбается.       — Хочу показать, что это не так страшно.       И это не ложь. Дазай видит, что Чуя даже не хочет задумываться над этим. Он слышит его тихие всхлипы по ночам из-за мыслей, что съел слишком много. Видит красные костяшки пальцев, ключицы, что стали выступать еще сильнее, и ночные тренировки. Видит, но делает вид, что всего этого не происходит.       Дазай спрашивал Чую, хочет ли тот выздороветь, но что мальчик лишь закатывал глаза и кивал на всё ещё не зажившие раны. Все тут — больные идиоты, и лишь некоторые лежат, чтобы поправиться.       Дазай знает, что ремиссия не происходит за день. Не будет такого, что ты проснулся и понял, что больше не хочешь так жить. Но он просто не видит смысла.       Он смотрит на себя в зеркало и испытывает тошноту, когда замечает чистую кожу.       Он постоянно думает о том, что нужно залить ванну кровью ещё раз.       Он не может спокойно существовать, зная, что не резался уже три недели.       — Просто я начал думать об этом.       Мальчик поднимает взгляд на психотерапевта и видит в его глазах гордость. Они знакомы шесть лет, и это первый раз, когда Осаму говорит об этом.       — А какие у тебя отношения с твоим соседом? Я слышал, что вы неплохо ладите.       Дазай думает о том, что у Чуи очень красивые губы. Фукудзава делает вид, что совсем не понимает мечтательного взгляда мальчика, поднимая блокнот повыше, пряча улыбку.       — Это правда. Может, Вы были правы, и мне нужно завести новых друзей.       «Как отреагирует Чуя, если я его поцелую?»

***

      — Не люблю май, — Дазай лежит на скамейке, закрыв глаза и периодически недовольно ворча от яркого солнца. Чуя смеётся над ним, думая, что хочет поцеловать его.       — Это мой любимый месяц, имей совесть, дурила, — голос Чуи звонкий, и Дазай хочет слушать его вечно.       Они тут вместе уже полтора месяца, и у них очень хорошие отношения. Лучшие друзья, так сказать.       — Я знаю, дорогой, — Дазай недовольно поднимается со скамьи, садясь, и Чуя снова смеётся.       — Ты такой растрёпыш, отвратительно.       Он подходит ближе и запускает тонкие холодные пальцы в темные волосы, пытаясь придать им нормальный вид. Дазай прикрывает глаза, сдерживая желание замурлыкать. Он почти готов сказать Чуе, что ненавидит прикосновения, но с ним остался бы навечно.       — Мне кажется, стало только хуже.       — Сейчас всё идеально.       Дазай притягивает мальчика к себе, утыкаясь лицом в чужую грудную клетку. Он хочет оставить это мгновение у себя в памяти. У Чуи перехватывает дыхание. И он ловит самый большой гей-кризис в своей жизни.       Чуя стал выглядеть лучше. Да, всё ещё случаются плохие часы, но сейчас это происходит всего несколько раз в неделю, и Дазай чувствует себя отвратительно.       Он первый говорил о ремиссии. Говорил, что хочет подать Чуе пример. Говорил, что стал чувствовать себя лучше, но сейчас всё это кажется огромной ложью.       Дазай понимает, что ему нравится Чуя. Очень-очень нравится. И просто думает. Чуя заслуживает чего-то лучшего и светлого.       Дазай — это разрушение всего, к чему он прикоснется.       Дазай — это постоянные мысли о смерти и неверие в смыслы.       Дазай — это передозировки наркотиками и таблетками, порезы до артерий, обмороки от боли и набор маниакальных желаний.       Он не хочет жить, но Чуя хочет.       И Дазай не имеет права говорить о своих мыслях. Он ненавидит себя, потому что знает, что Чуя — очередная навязчивая из-за болезни идея. Дазай не заслуживает любви.       — Ты дурак, знаешь?       Чуя обнимает его крепче, чувствуя, как Осаму дрожит. Он так сильно хочет поцеловать его.       — Хочу поцеловать тебя, можно? — Дазай шепчет это в его футболку, а Чуя замирает.       Он не верит в тупые сказки про соулмейтов и завершение слов друг за другом, но сейчас не может объяснить это. Чуя отстраняется, глядя на мальчика сверху-вниз. А Дазай надувает губы, потому что ему было так хорошо, тепло и спокойно, и почему Чуя отстра-       — Извини, — Дазай вскакивает, понимая, что сказал всё вслух. Он такой блядски отвратительный.       Мысли в его голове снова делают ему плохо. Отвратительный и мерзкий. Эти два слова давят ему на виски, и Дазай чувствует влагу на своих щеках.       — Дазай, — тихий шёпот не помогает, и Осаму продолжает говорить «простипростипрости» и плакать. Чуя сейчас тоже разревётся.       Он мягко обхватывает чужие мокрые щёки, пытаясь достучаться до Дазая, который сейчас явно не тут.       — Осаму? Давай, дыши глубже, я ещё не ответил, и ты нужен мне тут.       Чуя сталкивает их лбы, притягивая Дазая к себе за шею. Воздух между ними смешивается. От Дазая так сильно пахнет сигаретами, и Чуя на секунду жалеет, что бросил три месяца назад. Он бы сейчас всё отдал за мальборо.       Дыхание Дазая постепенно приходит в норму. Он все еще всхлипывает, но хотя бы понимает, что происходит.       — Прости, Чуя.       — Никаких извинений, дурила. И я не буду с тобой целоваться, пока ты плачешь. Не делай мой первый поцелуй солёным.       Чуя убегает вперед, к яблокам, которые сейчас цветут, а Дазай улыбается, понимая, что сейчас это дается нелегко, но он всё равно хочет, и стирает остатки слёз.       — Подожди, так мы поцелуемся?       Дазай бежит за Чуей и смеётся во весь голос, когда спотыкается и падает. Чуя думает, что восстановление звучит хорошо, если рядом с ним будет этот беспорядок, который так ярко звучит.

***

      Спустя две недели Чуя сидит на коленках Дазая в его кровати и наслаждается поцелуями, которые Осаму раскидывает по всему его лицу.       В его голове есть мысль, чтобы остановить всё это, потому что теперь у него снова появились щёки, ляжки стали больше и живот не впалый. Но эти поцелуи настолько нежные, что они затмевают всё. Чуя прижимается ближе и не хочет заканчивать это.       — Саму? — Дазай что-то мурлычет в ответ, давая понять, что слушает. — Кто такой Фёдор?       Дазая начинает слегка потряхивать, и Чуя в его руках чувствует это.       — Ты можешь не отвечать, — поцелуи переходят на шею, и Чуя слегка задыхается. Он проводит руками по запятьям Дазая, чувствуя шрамы под пальцами. — Осаму.       Дазай отстраняется и нервно выдыхает. Это не та история, которой нужно заканчивать приятное время.       — Откуда ты знаешь это имя?       — Твоя сестра заходила недавно, — Чуя неловко начинает перебирать в руках пряди волос, чтобы отвлечься. — Йосано сказала, что сейчас ты похож на того, кто ещё не встретил Фёдора. Ты правда можешь не рассказывать, я не обижусь.       Первый инстинкт Дазая — соврать. Это та часть его жизни, с которой он до сих пор не может говорить даже с Фукудзавой.       Чуя — не Фукудзава.       — Мне было двенадцать, и он был моей первой любовью, — Дазай прикладывает руку к сердцу и картинно утирает слезы.       Чуя пытается не морщиться, но ревность всё равно берёт своё. Дазай мягко смеётся и целует его в нос.       — Он был первым, но явно не любовью. Ему было шестнадцать, и Фёдор был моим первым другом в больнице. Когда я впервые попал сюда, то боялся разговаривать даже с персоналом. Фукудзава посоветовал мне это место, потому что сам работал тут, но Фёдор был первым, кому удалось вывести меня из палаты.       Дазай усмехается. В его душе все ещё лежат осколки, которые остались от Фёдора, но Чуя в его руках сейчас такой мягкий и успокаивающий. Дазай не чувствует такой боли, как это было раньше. Он находит чужие губы и нежно целует их.       — Он был моим соседом, поэтому мы часто разговаривали. Тогда я думал, что Фёдор буквально единственный, кому я могу доверять в этих стенах, потому что он не пичкал меня таблетками. Он как-то сказал, что я ему нравлюсь.       Чую слегка передёргивает. Он и до этого знал, что не единственный у Дазая, но тому было двенадцать, когда Фёдору шестнадцать. И это кажется отстойным.       — Тогда я думал, что это круто. Думал, что выйду из больницы и всем похвастаюсь, что первым нашёл свою пару.       Дазай горько усмехается, а на его глазах собираются слёзы.       — Мы переспали ночью. Я почти уверен, что это можно назвать изнасилованием, потому что я даже не мог дать согласия. Из меня в то время делали овоща, чтобы я хотя бы мог спать.       — Он понёс наказание?       — Он повесился на батарее в ту же ночь. Первым, что я увидел, когда проснулся, было его тело. Я до пятнадцати думал, что всё это из-за меня. Мне было двенадцать, и он был единственным, кто интересовался мной. Казалось, будто я подвёл его, потому что не смог нормально потрахаться.       Голос ломается, и Чуя прижимает Дазая к себе, обнимая и даря успокаивающие поцелуи в макушку. Ему хочется сказать что-то, но он просто не знает что.       Дазай всегда казался ему нерушимым. Чуя видел его слезы всего лишь раз за два месяца тут, пока сам ловил истерики чуть ли не каждый вечер. Сейчас проблемы Чуи кажутся незначительными.       Накараха не понимает к кому он чувствует ненависть: к себе или к Фёдору.       — Извини, — Дазай шмыгает носом и глубже утыкается в чужую шею, вдыхая мягкий аромат чего-то.       — Тебе запрещено извиняться, дурила, — Чуя шепчет, пытаясь сдержать свои слезы. — Я так горжусь тобой.       Дазай молчит о том, что Чуя должен гордиться только собой.       Накахаре не сказали, но Осаму знает, что того планируют выписать. И знает, что его самого оставят тут как минимум на месяц, потому что отец не хочет видеть в своем доме суицидника.       — Мы можем поспать? — Дазай зевает, не понимая, почему так устал.       — Ты не должен спрашивать.       Когда Дазай просыпается следующим утром, Чуя перебирает свои вещи в шкафу.       — Когда? — Чуя вздрагивает от чужого голоса.       — Завтра.       Дазай молчит, и в нем борются две стороны. Он так сильно гордится Чуей, потому что он справился и смог достаточно быстро выписаться, но он так не хочет его отпускать.       Отвратитель-       — Всё в порядке, Саму, я буду приходить каждую среду и пятницу к тебе.       — Обещаешь?       — На мизинчиках, дурила.

***

      Дазая выписывают спустя два месяца, и он не чувствует ничего. Он думал, что будет рад, что будет человек, который скажет, что гордиться им, но Чуи нет рядом.       Чуи нет в больнице.       Чуи нет дома.       Чуи нет в Йокогаме.       Чуи просто больше нет.       Когда спустя пять недель после выписки Чуя не приходит к нему в пятницу, Дазай думает, что он заболел или просто накопились дела.       Когда ему в субботу приносят записку, Дазай думает, что Чуя напишет, что придет в среду.       Когда в записке он видит «прости за всё» в начале, Дазай больше не думает.       Он читает про то, как Чуя ненавидит себя, как он устал притворяться, устал от постоянных расспросов о своем состоянии и буллинга в школе, потому что все узнали, где он был.       Читает, как Чуя думает, какая веревка привлекательная на тонкой шее.       Читает последнее «я люблю тебя» и «прости, что стал вторым Фёдором, лол».       Медсестры тупые и думают, что ему стало лучше, потому что он больше не говорит о самоповреждении. Они звонят Мори и говорят, что Дазай в порядке.       Когда отец забирает его, мальчик не чувствует ничего. Он приезжает домой и смотрит на шрамы, в мыслях думая, что там всё ещё есть рисунки звездочек от Чуи. Дазай позволяет себе расплакаться только сейчас.       Возможно, он правда никогда не будет любим кем-то.       На ужине Мори спрашивает его о том, как он провел время в больнице. Дазай не думает, а говорит, что встретил свою первую любовь, выделяя последнее слово.       Мори усмехается, говоря, что уже ждет следующий визит Дазая в психушку. Дазай думает, что в этот раз он доведёт все до конца, потому что Чуя научил его рассчитывать имт, и теперь он знает свою смертельную дозу.