Тридцатое февраля

Я усмехнулась и сделала затяжку, пуская никотин в лёгкие.  - Удивительно, как одна маленькая ложь изменила мою жизнь, - произнесла я, опираясь одной рукой на перила. – Будто прошло не две недели, а несколько лет. - И это были лучшие две недели в моей жизни, - тихо пробормотал Глеб, а затем осторожно накрыл своей ладонью мою руку, и по моей коже побежали мурашки. – Я столько думал над тем, что произошло, пытался понять, что сделал не так, оправдывал тебя, мне казалось, что ты была готова попробовать… создать между нами нечто большее, чем секс, - с запинкой произнёс он. - Люди ошибаются, Глеб, - ответила я, бросая сигарету в урну и разворачиваясь, чтобы зайти обратно в клуб.  Слишком много душевных разговоров на один вечер. У меня не было аргументов и объяснений, не было моральных сил. Я снова начинала ощущать опустошение из-за того, что обнадёживала Глеба всё это время. И я хотела уйти, чтобы ещё больше не запутаться в том, что чувствовала рядом с ним. А чувствовала я много: приятное спокойствие, глупое детское смущение, тихую радость, яркую страсть.  - Нет, Настя, - резко произнёс Глеб и, схватив за руку, развернул к себе. Мы встретились взглядами: даже через расстояние, что было между нашими телами, я ощутила прикосновения его губ к моим. Я смотрела на него и думала, как бы получше запомнить черты его лица, потому что считала, что это наша последняя встреча. – Знаешь, Настя, - он произносит моё имя, я вздрагиваю, - иногда ты заставляешь меня чувствовать, что у меня есть шанс с тобой, но, когда я пытаюсь воспользоваться этим шансом, ты заставляешь меня понять, что на самом деле у меня его никогда и не было. Его слова выбивают у меня из лёгких воздух, и я отворачиваюсь, чтобы он не видел, как я плачу. - Я проклинаю себя, что заставляю тебя чувствовать боль, - отчаянно произношу я, - мне жаль, но.. Я замолкаю, когда тёплые руки Глеба обхватывают мои холодные пальцы. Я пялюсь на соединение наших ладоней, просто потому что это было хорошо. Приятно. Правильно. - Ты говоришь намного меньше, чем чувствуешь, - разрывает молчание Глеб. – Чёрт, даже по твоему лицу никогда ничего нельзя понять, и это была основная причина, почему ты меня зацепила, - мне потребовались доли секунды, чтобы резко повернуться в его сторону, встречаясь с ним взглядами. – Ты и твоё равнодушие, - объяснил он. – Когда я впервые заметил тебя в клубе, ты была с отсутствующим выражением лица, лениво смотрела на проходящих мимо людей, безэмоционально оглядывала тех, кто пытался с тобой познакомиться, - он говорил всё это, будто специально запоминал каждую мелочь. – Когда мы танцевали, ты улыбалась, но… не всерьёз. Я несколько раз моргнула, когда Глеб замолчал, и даже открыла рот, чтобы ответить, но он снова заговорил: - Наша первая ночь у тебя в квартире, утро в душе – твои слова были лишь обрывочными ответами на мои вопросы, - с новым рвением и уже чуть громче говорил парень, метаясь взглядом от моих глаз до моих губ. – А потом та встреча в твоей квартире, - я резко втянула воздух носом, вспоминая, с каким отвращением пялился на меня Глеб, увидев Сашу на пороге дома, - я глядел на того светловолосого парня, потом на тебя, ожидал объяснений или хотя бы какого-то намёка в твоих глазах, когда ты на меня посмотрела. Но всё, что меня там встретило, - это холодная отчуждённость, равнодушие. Я не могла вымолвить и слова. Стояла на крыльце клуба, слушала душераздирающие реплики Глеба о том, что я ему нравлюсь, но мои остекленевшие глаза просто смотрели на парня, который признавался мне в чувствах. - И я подумал, - снова раздался голос Глеба, - что для тебя это был просто секс. Просто одноразовые встречи, пытался убедить себя в этом, но сегодня, завидев тебя в вип-зоне клуба, я решил, что достоин объяснений, - твёрдо, будто заученные реплики, лились слова из его рта. – Следил за тобой, потом за тобой и тем парнем, а после подслушал ваш разговор, стоя за теми дверями. Он всё слышал.  У меня большем не было от него тайн. У меня вообще больше не было тайн. Я вздохнула с облегчением, а из глаз снова потекли тонкие струи слёз. - И я понял, что ошибся, - он с какой-то печальной улыбкой произнёс это и опустил голову. – Ты была такой, не потому что я был не тем человеком, а потому что ты сама по себе равнодушная. И я наконец поняла. - И теперь, когда ты стоишь здесь, ты просто хочешь понять, способна ли я испытывать что-то помимо безразличия? – с неожиданно весёлым тоном спросила я, делая шаг вперёд, сокращая дистанцию между мной и Глебом. – Способна ли я говорить самому желанному мужчине, что хочу, чтобы его губы коснулись моих, а его руки оказались на моей талии или чуть ниже? Глаза Глеба сверкнули в свете уличного фонаря, а сам он почти в точности, как я попросила сделал всё это. - Я, может, и не выражаю своих эмоций, но умею чётко говорить, что мне надо, - отрываюсь от парня, пытаясь восстановить дыхание из-за затянувшегося поцелуя, - и мне нужен ты.   Многое в моей жизни заставило меня думать. Неудавшийся брак моих родителей, который привёл к тому, что им обоим не стало до меня дела, поэтому я привыкла в одиночку справляться со сложностями. Чтобы поступить в хороший университет и выучиться там, мне тоже приходилось думать. Единственное, о чём я действительно не думала, это отношения. И те у меня появились спонтанно.  Я была спокойной и молчаливой снаружи, но бушующей и вспыльчивой внутри. Саша стал тем, кто заставлял мои внутренние чувства вырываться наружу. Он говорил, что это то, за что я ему понравилась. Только он был способен вывести меня из себя. Заставить накричать, заплакать, переживать, сочувствовать. Но потом чувства притупились, искра между нами угасла, и я ещё больше замкнулась в себе.  Глеб говорит, что ему нравится моя серьёзность и непринуждённость, даже когда его фанатки пытаются застать нас врасплох глупыми вопросами, просьбами и сообщениями в личку, что-то по типу: «Я сейчас думаю о тебе, а моя правая рука...», ну или просто фотографии топлес. Он также говорит, что меня невозможно смутить, даже когда он на публике шепчет мне на ухо совсем не милые вещи, я просто сдержанно улыбаюсь и провожу рукой по его торсу, тем самым заставляя его заткнуться, потому что мне, в отличие от него, легко скрывать возбуждение. Глеб говорит, что когда-нибудь я точно растаю, а я отвечаю, что только тогда, когда наступит тридцатое февраля.   

Конец.