Исцелять предначертанное

      Каждый должен помнить один из главнейших законов мироздания.       Любое действие имеет последствия. И зачастую последствия бывают ужасны в своей непредсказуемости. Вспомните легенду об Атланте, держащем на плечах небесный свод. Его единое решение — подчиниться судьбе — навеки определило его участь и, возможно, косвенно, судьбу всего мира. Мы, в масштабе своих жизней, ежедневно принимаем решения, сравнимые по значимости с атлантовыми. Представьте себе тонкую, почти невидимое полотно, соединяющее ваши мысли и поступки с будущим. Каждая иголка вашего выбора проникает в это полотно, оставляя в нем либо узел прочности, либо зияющую дыру. И рано или поздно это полотно — ваша судьба — натянется под бременем последствий. Закон сохранения энергии неумолим: ничто не исчезает бесследно. Так и в моральном мире – ни одно действие не остается без отклика. Добро порождает добро, зло — зло. Это эхо разносится по вселенной, формируя настоящее и предопределяя будущее. Поэтому, прежде чем принять решение, прислушайтесь к своему внутреннему голосу. Задайте себе вопрос: "Каковы мои мотивы?" "К чему приведет мой выбор?". И помните, что даже бездействие — это тоже действие, имеющее свои неизбежные последствия. Будьте осознанны, будьте ответственны, будьте внимательны к каждому своему шагу. Ибо каждый шаг — это кирпичик в фундаменте вашего будущего.       И будущего ваших близких.       Автомобиль Лань Ванцзи бесшумно скользит в подземный гараж семейного дома, словно хищник, возвращающийся в логово с добычей. В салоне стоит напряженная, но заряженная тишина, нарушаемая лишь редким, отрывистым дыханием Вэй Усяня. На полу, между их ногами, лежит герметичный пакет с флэш-накопителем и пожелтевшими бумагами — оружие, полученное ценой новой, пугающей сделки с Не Хуайсаном. Как только они поднимаются на первый этаж, Вэй Усянь первым чувствует сдвиг. Воздух, который обычно чист и прохладен, пропитанный легким запахом озона и старых книг, теперь кажется тяжелым и спертым, словно кто-то выкачал из него весь кислород.       — Лань Чжань, — его шепот оказывается почти неслышен, но остр, как бритва. — Слишком тихо.       Действительно. Нигде нет ни души. В огромном, светлом холле, царит абсолютная, нездоровая тишина. Прислуги нет; их обычно слышное шуршание, дыхание, едва заметные звуки жизни — все исчезает. Лань Ванцзи, хоть и отпускает часть персонала, всегда оставляет двух-трех человек для порядка. Сейчас дом пуст и герметичен, словно законсервирован. Ванцзи не отвечает на чужие слова. Его янтарные глаза, полные торжества от полученного оружия, мгновенно меркнут, сменяясь чистой, инстинктивной тревогой. Он направляется прямиком к лестнице, ведущей на второй этаж, где находятся личные кабинеты. Каждый его шаг по мрамору звучит громовым эхом в этой внезапной пустоте, и это эхо, кажется, бьет Вэй Усяня по свежим швам.       Они останавливаются перед кабинетом Лань Сичэня. Дверь приоткрыта, свет горит. Это небрежно, неряшливо — то, что никогда не допускает Лань Сичэнь, маниакально поклоняющийся порядку.       Лань Ванцзи входит первым, Вэй Усянь следует за ним, скользя взглядом по комнате. Кабинет чист, но неуютен. На безупречно чистом столе из лежит единственная вещь — сложенный втрое лист плотной, дорогой бумаги. Ванцзи подходит к столу и берет листок. Бумага пахнет знакомым, едва уловимым парфюмом — еловым, слишком элегантным и слишком дорогим. Мужчина начинает читать, и Вэй Усянь, стоящий у него за плечом, видит, как лицо Лань Ванцзи, обычно высеченное из лучшего нефрита, застывает в абсолютной, ледяной неподвижности. Сообщение официальное, напечатанное на бланке частной клиники, но без подписи врача, только с сухой, механической печатью секретариата, словно бы хватает его за горло и начинает душить:

"Лань Сичэнь был госпитализирован по решению врачебного консилиума в связи с острым нервным истощением и признаками психосоматического срыва, вызванного чрезмерным перенапряжением в связи с личными обстоятельствами. Он нуждается в длительном отдыхе в условиях полной изоляции.

Во избежание дальнейшего стресса и в связи с его личной просьбой, его местонахождение будет оставаться строго конфиденциально. Просим не предпринимать попыток контакта и уважать его право на лечение.

С заботой, Секретариат."

      Лань Ванцзи медленно опускает руку. Листок выскальзывает из его пальцев и, негромко шурша, падает на полированный стол. Это не совпадение. Это шахматный ход. Ход, нанесенный в момент, когда они отвлечены, когда они получают свою "победу". Его брат, его единственный щит, его моральный компас — устранен. Лань Ванцзи стоит над столом, над этой позорной, канцелярски сухой запиской, которая приговорила его брата, и его неподвижность кажется хуже любого крика. Вэй Усянь видит в его золотых глазах не просто шок, а катастрофическое осознание. Только сейчас, в момент абсолютной, безвозвратной потери, Лань Ванцзи в полной мере осознает, скольким ему обязан, и как дорого обходится эта благодарность.       Лань Сичэнь для него не просто семья, не только родственник — он его моральный компас, его единственный щит от внешнего мира и от самого себя. Сичэнь всегда был тем, кто всегда находит обходные пути в каменных стенах их семейных правил, кто дает разрешение на его собственное счастье и на его привязанность к Вэй Усяню. Он с самых ранних лет был тем, кто, несмотря на свою безупречную репутацию в клинике, не моргнув глазом, укрывает беглого преступника. Все эти годы Лань Ванцзи мог оставаться чистым, принципиальным и нерушимым, потому что Сичэнь брал на себя всю грязь, все риски и всю вину, действуя на грани этики и закона. Он был его единственной слабостью, которую Ванцзи не может признать, пока Вэнь Жохань не вырывает ее с корнем. Сичэнь переступал через свою ненависть, переступал через свои принципы, через общественное мнение, через гордость. Он сделал для него так много, он поощрял всю ту дурость, что из Ванцзи рвалась. Теперь этот щит устранен врагом, который бьет точно и беспощадно. Лань Ванцзи понимает, что Сичэнь поплатился не за свои ошибки, а за его правду, за его любовь и за его войну. И это чувство — не просто утраты, а невыносимой вины перед человеком, которого он любил и защищал меньше, чем должен был — тяжелее, чем любой физический удар.       Впервые за долгие годы, Лань Ванцзи чувствует себя совершенно голым перед врагом, лишенным своего негласного благословения и своей единственной надежды на прощение. Теперь ему придется продолжать эту битву одному, держа в руках не только флэшку, но и тяжелую, окровавленную вину за судьбу своего старшего брата.       Что с ним стало?       Вэй Усянь видит, как подавленная ярость и шок парализуют Лань Ванцзи. Его тело неподвижно, но Усянь чувствует, как внутри него бушует бесшумная, катастрофическая буря. Потеря Лань Сичэня в этот момент кажется не просто эмоциональным ударом; это выбивание опоры, на которой держится вся его жизнь и его безупречная репутация. Он в отчаянном порыве подходит ближе. Он не касается его, зная, что в этот момент любое сочувствие воспринимается как слабость, но говорит резко и выверенно, его слова слова оказываются рационализированы и звучат, как приказ. Хриплый голос полон холодной, циничной ясности:       — Это не срыв, Лань Чжань. Это сообщение — это их ход. И они знают, что он твой единственный щит, — Усянь берет со стола упавший листок, комкая его в кулаке. — Кто был близок к твоему брату настолько, чтобы иметь возможность так запросто увидеться с ним? Кто был его другом? С кем он делился всем самым потаенным и честным и мог поделиться тем же, что и рассказывал тебе?       — Цзинь Гуанъяо, — Ванзци отзывается тихо и осипше.       Конечно. Конечно, всё складывается воедино.       — Этот маленький червь, он был слишком мил и слишком полезен. Он его предал... Он не просто предал Лань Сичэна, он его бросил в пасть зверю наверняка в тот самый момент, когда получил от него информацию о нас.       Ванцзи не вздрагивает, но его челюсть напрягается до предела. Вэй Усянь почти физически чувствует, как все фигуры на доске встают на свои места. Безусловно. Как он мог не видеть этого раньше? Семья Цзян разрушена. Семья Не обезглавлена, а младший брат, Не Хуайсан, вынужден скрываться и дрожать, чтобы и до него не добрались. Семья Лань потеряла своего наследника и защитника. А Семья Цзинь, огромная, богатая, влиятельная — она остается совершенно нетронутой, ни одно их дело не пострадало от Вэнь Жоханя. Идеально, — язвительно думает Вэй Усянь. Все это время, пока Жохань устраняет конкурентов, он наверняка использует Цзинь Гуанъяо как своего самого чистого, самого незаметного и самого смертоносного агента. Цзинь Гуанъяо, с его мягкой улыбкой и заискивающим обожанием, является идеальной бархатной перчаткой, скрывающей стальной кулак.       — Мы не можем... мы не можем позволить себе сейчас скорбеть, — Вэй Усянь делает глубокий вдох, заставляя свой голос звучать жестко, почти жестоко, чтобы вытащить Ванцзи из ступора. — Ты хочешь бороться за правду, за нас и наших родных. Он хочет бороться за тебя. Именно ради этого он себя подставляет. Если ты сейчас сдаешься, то они побеждают. Ты должен сфокусировать ярость на действии, а не на скорби. Мы найдём его, но сначала мы должны сделать то, ради чего он себя подставляет. Мы должны ударить их его же оружием.       Медленно, болезненно медленно, Лань Ванцзи поворачивает голову. Напряжение в его шее кажется столь болезненным, будто он держит на ней невидимую, неподъемную плиту, а в его золотых глазах, где минуту назад застыл опустошающий шок, теперь горит ледяное, чистое пламя. Вскоре этот шок пропадает вовсе, уступает место абсолютной решимости — той самой, фундаментальной воле Лань Ванцзи, которая не знает ни сомнений, ни усталости. Он кивает — Он принял не только потерю, но и ту тяжкую вину, которую она за собой повлекла, и трансформировал ее в неукротимое желание добиться правосудия. Вэй Усянь не ждет слов. Он видит, как сильно его спутник пострадал, как его нерушимый, идеальный мир был разорван в клочья, и знает, что сейчас не время для стратегии или цинизма. Ему нужно дать Ванцзи якорь, подтверждение того, что в этом хаосе, где все предают и лгут, есть что-то одно, незыблемое. Он делает шаг вперед и, не спрашивая разрешения, поднимает руку и обхватывает лицо Лань Ванцзи. Его ладони, столь теплые, ложатся на его бледные, напряженные щеки, призывая его сосредоточиться на осязаемом. Вэй Усянь целует его.       Это не похоже на поцелуй страсти или нежности, а на твердый, утешающий, молчаливый приказ двигаться дальше. Он прижимается к нему, позволяя Ванцзи почувствовать его дыхание, его тепло, его абсолютную, нерациональную верность. Это поцелуй, который говорит, что он здесь. Что боль его — боль Вэй Усяня тоже. Что они, конечно, справятся со всеми трудностями. В этот момент в кабинете, наполненном холодом предательства, они создают свой собственный, маленький, абсолютно закрытый мир, который не могут разрушить ни Вэни, ни Цзинь Гуанъяо, ни даже собственная вина Лань Чжаня за непроглядную глупость. Он, впрочем, не сразу отвечает; он слишком парализован виной и шоком. Но затем, словно сквозь толщу льда, он подается вперед, его губы дрожат, и он принимает этот поцелуй с той же абсолютной потребностью, с какой человек, тонущий в ледяной воде, хватает воздух. Он отстраняется лишь на мгновение, чтобы перевести прерывистое дыхание, и Вэй Усянь видит, как ледяное пламя в его глазах смягчается, сменившись глубокой, невысказанной признательностью. Вэй Усянь, этот хаос, этот огонь, является единственным, что может вытащить его из паралича. Теперь, когда он потерял своего брата, у него остается только Вэй Ин, и он, наконец, готов принять эту единственную, рискованную защиту. Он сжимает кулак, в котором держит флэшку, и кивает, окончательно соглашаясь с тем, что их путь теперь лежит только вперед, через кровь и ложь.       С того момента проходит целых два дня. Два дня лихорадочного, бесплодного поиска.       Кабинет Лань Ванцзи, расположенный на втором этаже, превращается в их штаб, в своего рода герметичный бункер посреди почти что опустевшего дома. Атмосфера становится густой и тяжелой, как свинец; от идеального порядка не остается и следа. Стол завален картами, юридическими документами, распечатками финансовых отчетов и пустыми кофейными чашками. За эти сорок восемь часов они умудряются испробовать все возможные, осторожные пути. Лань Ванцзи, используя свои старые университетские связи в медицинских кругах и влияние своего имени, делает запросы. Вэй Усянь, используя свои контакты, ищет следы слишком чистого похищения.       Результат оказывается нулевой. Лань Сичэнь бесследно исчез. Ни одна частная клиника, связанная с Вэнями или с семьёй Цзинь, не признается в его госпитализации. Секретариат Сичэня хранит молчание, ссылаясь на указания о "конфиденциальности".       Только одна мысль, пожалуй, корыстно радует Вэй Усяня. Его сестра, её семья и маленький ребенок будут целы и невредимы.       Но есть еще один, более жуткий факт. Цзинь Гуанъяо тоже испарился. Официально его коллеги сообщают, что он ушел в срочный отпуск по семейным обстоятельствам. Однако фактически он действительно испарился, не оставив ни единого следа, не послав ни одного электронного письма и не назначив ни одной встречи.       Вэй Усянь сидит на краю массивного кресла, сжимая в руке ручку, которую он небрежно крутит между пальцами. В его взгляде читается не привычное безрассудство, а холодное, циничное бешенство. Конечно, всё это указывает лишь на то, что их враг чувствует, что рисков не понесёт и затаивается для того, чтобы сделать финальный рывок.       — Цзин Ганъяо не пропал, Лань Чжань, — его голос сухой, как осенний лист, скребется по уже изученному, но глубинным мыслям в голове Лань Ванцзи. — Он завершил миссию. Он был здесь, чтобы убрать Сичэня и уйти чистеньким, забрав все, что твой брат успел узнать о нас и о твоих планах. Считай, что этот подонок сделал надрез в самый неподходящий момент, чтобы Вэни могли войти.       Лань Ванцзи сидит за столом. На нем нет следов сна, его глаза окружены тонкими едва заметными тенями. Он совершенно ничего на это не говорит, кажется, игнорирует, но его молчание физически ощутимо. Потеря брата и осознание предательства являются ядом, который медленно проникает в его некогда нерушимую веру. Он смотрит в одну точку, словно пытаясь силой воли пробить стены и найти брата.       Два типа данных, две цели.       Чтобы не сойти с ума от бездействия и неимения нужного количества информации, они погружаются в данные Не Хуайсана. Флэшка становится их единственным фокусом, их защитой от реальности и способом пережить эти дни.       Самое омерзительное то, что обратиться в полицию или даже в частное, не связанное с ними детективное агентство в их ситуации — означало бы немедленно ухудшить положение и гарантировать провал их миссии по нескольким критически важным причинам. Вся их борьба строится на том, что Вэнь Жохань фактически контролирует власть в городе, включая ключевые фигуры в правоохранительных органах и аудиторских службах. Любое официальное заявление о похищении Лань Сичэня, особенно сопровождаемое упоминанием Цзинь Гуанъяо, мгновенно уведомит Вэней о том, что Лань Ванцзи и Вэй Усянь начали действовать. Полиция, коррумпированная Вэнями, немедленно запустит ложную машину расследования. Флэшка с доказательствами коррупции, если они попытаются использовать ее официально, будет сфабрикована, дискредитирована или "потеряна" до того, как достигнет нейтрального прокурора. К тому же, для Вэй Усяня, который является воскресшим беглым преступником, обращение в органы равносильно самоаресту. Полиция, скорее всего, арестует его по старым, сфабрикованным обвинениям Вэнь Чао, прежде чем примет его показания.       Лань Ванцзи сосредоточивается на структуре. Он анализирует аудиторские отчеты, выстраивая финансовую схему, доказывающую, что Жохань использовал «Красное Солнце» для отмывания денег и устранения конкурентов. Он ищет зацепки: счета, ведущие к собственности, которая могла бы быть использована как тайная клиника или тюрьма. Он находит десятки липовых сделок, но ни одного прямого следа, ведущего к месту содержания брата. Это убойное юридическое оружие, но оно является бесполезным в деле спасения. Вэй Усянь, напротив, ищет личное, человеческое. Он просматривает заметки и дневники Не Минцзюэ. В этих записях, полных ярости и стремления к справедливости, он находит то, что резонирует с его собственной болью.       — Вот оно, — вдруг тихо произносит Усянь. Его голос кажется низким, почти интимным. — Минцзюэ знал больше, чем я думал. Он пишет, что Чао не просто убивал людей и сжигал улики. Он коллекционировал их, — он указывает на файл, в котором содержатся косвенные упоминания о частном хранилище под кодовым названием Ночной Остров — это туманный адрес, затерянный в старых портовых документах. — Нам нужо будет посетить это место, Лань Чжань, — Вэй Усянь поднимает голову, и его глаза горят болезненным, но фанатичным огнем. — Там все фотографии, записи, может быть, даже видео, связанные со мной и с другими жертвами Вэнь Чао.       Ванцзи, который до этого был поглощен финансовыми расчетами, поднимает взгляд. Он понимает. Флэшка дает ему правосудие — возможность посадить Жоханя. Но этот "Ночной Остров" дает Вэй Усяню освобождение — возможность стереть власть Вэнь Чао над его прошлым, уничтожить все материальные доказательства своего унижения.       — Там... — Ванцзи небрежно и устало забирается пальцами в свои волосы. — Там может содержаться мой брат. Там же нам могут попасться улики, которые возбудят дело не просто о мошенничестве, а о преступлениях против личности.       — Да! Если мы находим это, то мы не просто сажаем Жоханя, — голос Вэй Усяня становится обещанием. — Мы уничтожим его сына. И я наконец сотру эту грязь со своей кожи. Мы соберем все улики и попросим Хуайсана подтвердить происхождение финансовых документов, рассказать о Не Минцзюэ. Он даст показания. Мы выиграем... выиграем это дело в суде!       Цели расходятся, но сливаются в единое направление. Лань Ванцзи ищет эти улики, чтобы спасти Лань Сичэня через разрушение Вэней. Вэй Усянь — чтобы спасти себя. Эти два дня в изоляции, наполненные анализом и виной, только усиливают их взаимную зависимость и их готовность к бою.

***

      Сон оказывается хуже, чем бодрствование. Он лежит на спине, сжимая кулаки в дорогих, прохладных простынях, а его лицо, бледное и покрывшееся испариной, оказывается искажено гримасой невыразимой, чужой боли. Сначала он падает в полный хаос. Не огненный, как в его кошмарах о доме или о родителях, а в стерильный, белый ужас. Он стоит посреди комнаты, которая слишком холодна и слишком чиста, пахнущей озоном и металлической кровью. Он не может пошевелиться, его ноги словно застывают в бетоне. В центре этого ледяного пространства находится силуэт, который Цзян Чэн знает лучше своего собственного отражения, хотя он давно запер это знание глубоко в сердце. Это Лань Сичэнь — но не тот, элегантный и улыбающийся глава семьи, которого он помнит. Этот Сичэнь сломлен, его тело привязано к холодному, металлическому столу. Его глаза, обычно полные мягкого света, расширены и пусты, устремлены в потолок. Цзян Чэн чувствует, что Сичэнь видит его, но не может ни пошевелиться, ни позвать.       Сцена резко изменяется, наполнившись звуком.       Это ужасный, животный выдох, полный шока и бессилия, смешанный со звоном разбивающегося стекла. Цзян Чэн слышит этот звук как наяву — словно что-то хрупкое и ценное, что-то, что держало мир Сичэня, оказывается разбито навсегда. Затем перед ним появляется Цзинь Гуанъяо, тот, которого он помнит ещё со времен учебы, с больничной практики. Тот стройный и невысокий молодой человек, всем приятный врач, что всегда был слишком мягок, слишком заботлив, в идеальном белом халате, который превращал его в нежного палача. Гуанъяо наклоняется к Сичэню, и его бархатный шепот, полный фальшивой ласки, пронзает сон Цзян Чэна, как ледяной шип. Кажется, Сичэнь действительно очень много времени проводил с ним, каждый понедельник посещал вместе с ним заседания комиссий, в моменты перерывов пил с ним чай. Часто это происходило в кабинете Гуанъяо, куда доктор Лань приходил, как к себе домой.       — Сичэнь-гэ... отпусти свою боль, Сичэнь-гэ. Перестань сопротивляться.       Цзян Чэн чувствует, как страдает не тело Сичэня, а его разум. Он ощущает жгучую, химическую вину, которая вливается в Лань Хуаня, заставляя его вспоминать все свои ошибки, все свои добрые намерения, которые привели к катастрофе. К катастрофе... К какой? Он чувствует его неспособность бороться, его парализованный ужас. Цзян Чэн, который годами выстраивал вокруг себя стену из цинизма, чтобы не чувствовать боли, внезапно оказывается полностью проницаем для чужого, чуждого ему, но такого знакомого страдания. Он помнит уроки своей сестры м почти религиозной ясностью. Она учила их быть искренними и добрыми в мире, который не прощал слабости. Яньли говорила, что истинная сила не в злобе, а в умении открывать душу только для того, кто этого достоин, и не пускать в нее зло. Она учила его различать боль, которую причиняют тебе извне, и ту, что ты позволяешь поселиться внутри. Это было ее главное правило: не закрываться от всего мира, но знать, как защитить свое сердце, не превратившись в камень.       Цзян Чэн годами думал, что годами следовал этому правилу, но делал он это... возводя стену, чтобы в его душе не поселился призрак Вэй Усяня.       Лань Сичэнь никогда не являлся для Цзян Чэна злом. Он, напротив, был самым самый чистый и самый опасным риском, который Цзян Чэн когда-либо позволял себе. Если Вэй Усянь был хаосом, разрушившим его извне, то Сичэнь являлся в его жизнь светом, угрожающим разрушить его изнутри, растопив его защитный панцирь. В отличие от Гуанъяо, который был расчетливым злом, Сичэнь был абсолютной добротой и искренностью, той самой, которой учила Яньли. И именно потому, что Сичэнь настолько искренен, он так опасен: он требовал от Цзян Чэна ответной открытости, того самого, чему учила сестра, но чего Цзян Чэн боялся больше всего на свете. Сейчас сквозь стену цинизма, он, кажется, слышит голос сестры.       — Нет! — кричит Цзян Чэн во сне, но звук застревает в его горле, превратившись в удушливый хрип.       Он чувствует свое тело, оно совершенно бесполезно. Его руки, сильные, способные сломать шею, скребут по гладкому, ледяному полотну воздуха. Ему нужно добраться до этого стола, нужно отцепить эти чертовы ремни. Он видит, как страдание плещется в расширенных глазах Сичэня, и знает, что счет идет на минуты, что неизведанный им яд разрушает его изнутри. Цзян Чэн рвётся с места. Рвётся с отчаянной, животной силой. Стол всего в двух метрах, но оно кажется непреодолимым.       — Яньли... — стонет он в своем ментальном плену.       Он наконец, изодрав ногти о невидимую стену, дотягивается до края стола, и Металл его кажется ледяным, как могильный камень. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на Сичэня, и видит, как его губы едва заметно шевелятся, беззвучно призывая: "Спаси...". Спаси. Спаси. Спаси его, Цзян Чэн. Спаси.       — Хватит! Лань Хуань! — этот крик вырывается из глубин его души, разрывая ткань сна.       Он просыпается от падения. Всхлипнувший крик вырывает его из кошмара, и его тело, сотрясаемое судорогой, вываливается с кровати на пол. Цзян Чэн врезается плечом в ковер, но боль кажется ему лишь далеким эхом по сравнению с ужасом сна. Он лежит на полу, задыхаясь, его сердце колотится о ребра, как пойманная птица, и Он все еще хрипит чертово имя: "Лань Хуань" — эти слова отдаются в стенах небольшой спальни как молитва, как приказ, как вызов. Ваньинь пытается встать, лихорадочно, инстинктивно, чтобы бежать, чтобы спасти, его руки упираются в пол, но нижняя часть тела остается мертвой. Паралич, который стал его постоянным, тяжким спутником после травмы, держит его в железном захвате. Эта дисфункция делает его совершенно беспомощным. Он прикован к земле, как чертов Лань Сичэнь был прикован к столу. Только вот о сегодня, под воздействием чистого адреналина и страха что-то меняется.       Цзян Чэн, рыча от бессилия, снова пытается подняться. Он сосредотачивает всю свою волю, всю свою ярость, на мышцах, которые давно перестал чувствовать. Это нечеловеческое усилие, акт чистого, ментального насилия над своим поврежденным телом, раскалывается в висках головной болью и, словно откликаясь на его команду, в его правой ноге, той, что была менее повреждена, возникает странное, жгучее ощущение. Фантомная боль, сопровождаемая легким, непроизвольным спазмом в четырехглавой мышце бедра. Это не дает ему встать, но его колено чуть-чуть подтягивается, всего на пару сантиметров, прежде чем снова обмякнуть. Цзян Чэн стонет. Это прорыв, который он не может объяснить. Это не восстановление функций, это микроскопическая нейромышечная реакция на пиковый выброс катехоламинов.       Его мозг, в состоянии крайнего стресса, смог пробить заблокированный участок спинного мозга и послать достаточно сильный электрический импульс, чтобы вызвать кратковременный, неконтролируемый рефлекторный ответ.       Он лежит на полу, тяжело дыша, его тело ощущается обессилено, но в голове горит холодная, ясная мысль о том, что этот чертов цирк надо прекращать. Он с трудом дотягивается до колеса своей инвалидной коляски, стоявшей рядом с кроватью, чтобы попытаться взобраться наверх и, после пережитого кошмара, Цзян Чэн не тратит времени на размышления. Он, весь в поту и с дрожащими от пережитого усилиями руками, добирается до своего телефона. Разум, очищенный адреналином и страхом за Сичэня, действует с хирургической точностью.       Лань Сичэнь не принимает ни единого звонка от него и не читает ни одного сообщения, которые Ваньинь отправляет один за другим, словно ошпаренный. Отвратительное, липкое чувство подбирается к горло, словно бы его сон всё ещё не окончился или был едва ли не пророческим.       Сичэнь пропадает, словно и не было его никогда.       Он не знает, что творится в поместье Лань, но знает, что только Ванцзи сможет сказать ему правду. Уже спустя какие-то пару часов, под позднюю ночь, мужчина набирает личный, тщательно отысканный в медицинских бумажках, номер Лань Ванцзи, который он запомнил когда-то наизусть. Звонок проходит, но трубку поднимает вовсе не Ванцзи.       — Алло? — раздается резкий, до боли знакомый голос, полный какого-то странного накала и настороженности.       Цзян Чэн замирает. Это голос, который он слышал только в кошмарах и воспоминаниях о прошлом, голос, который он ненавидит и любит с одинаковой, разрушительной силой.       — Вэй Усянь, — Цзян Чэн шипит, его слова кажутся сгустком шока и неверия. — Что ты делаешь на его линии? Что, черт возьми, происходит? Ты что, в его доме поселился? Какая нелепость...       Вэй Усянь не играет в загадки. Он сразу понимает, что такой звонок не может быть случайным. Он взял трубку, потому что знает, что только он сможет вытащить Цзян Чэна из его скорлупы.       — Цзян Чэн, успокойся. Я, да, я дома у Ланей, но Лань Чжань... он занят.       — Что значит "занят"? Я не могу связаться с Лань Сичэнем! Я звонил ему весь этот чёртов день, я оставил сообщения в клинике, я писал ему личные сообщения везде, где только мог. Мне сказали, что он взял длительный отпуск. Я звонил даже грёбанному упрвляющему комитету в их треклятой больнице! Там пусто! Где он, Вэй Усянь?       — Он не может ответить, Цзян Чэн. И разговор этот не телефонный. Ты... сам это понимаешь. Приезжай немедленно к нам домой. Здесь мы в безопасности, по крайней мере, сейчас.       Цзян Чэн колеблется. Приехать в поместье Лань, где его ждет Вэй Усянь, равносильно прыжку в ледяную воду, но видение Сичэня на металлическом столе перевешивает все. Он оказывается вынужден смириться со своим возвращением к прошлому, если хочет спасти настоящее.       — Если ты мне лжешь... — его голос кажется полон стальной угрозы.       — Я не лгу, но тебе нужно будет кое-что принять. Приезжай, — Вэй Усянь обрывает связь.       Встреча происходит через час после звонка. Цзян Чэн не просто приезжает в поместье — он врывается в него, словно грозовая туча, которую сдерживали слишком долго. Его инвалидное кресло несется по мраморному полу гостиной с вызывающей скоростью, игнорируя тихий, почтительный этикет дома Лань. Он одет небрежно, его одежда помята после сна и падения, но его лицо, изможденное бессонницей и пережитым кошмаром, излучает холодную, обжигающую ярость. Увидев их, он резко тормозит у края массивного стола. Лань Ванцзи сидит, бледный и сосредоточенный, окруженный папками и распечатками. Вэй Усянь стоит рядом, его поза защитная и твердая, как у стража, готового к бою. Цзян Чэн видит их вместе — команду, против которой он когда-то пытался бороться — и его накрывает волной тошноты и болезненного облегчения. Он не здоровается.       Его голос хриплый, он напряженный и полон неумолимого требования.       — Говорите. Быстро, — приказывает он. — Где Лань Сичэнь?       Лань Ванцзи, в редком жесте, позволяет Вэй Усяню взять на себя рассказ. Усянь начинает с Не Хуайсана и флэшки, объясняя, что у них теперь есть оружие против Жоханя. Затем он переходит к предательству Цзинь Гуанъяо и записке о госпитализации.       — Он похищен, Цзян Чэн. Вэнями, — заканчивает Вэй Усянь. — И мы уверены, что помог им в этом Цзинь Гуанъяо. Он пропал. Он использовал доверие Лань Сичэня.       Слова Вэй Усяня ударяют по Цзян Чэну с силой физического удара. Его лицо становится мертвенно-бледным.       — Гуанъяо... — это имя вырывается, как выдох. Это шок не от предательства, а от осознания собственной слепоты. Гуанъяо был его союзником все это время, его конфидентом, человеком, который помогал ему сохранять лицо. Гуанъяо был для него ложной заменой утраченной связи, возможно... Теперь он понимает, что Гуанъяо не только предал Сичэня, но и использовал его самого для получения информации, но боль за Лань Сичэня сильнее всех обид и личных разочарований. Он представляет его беспомощным, сломленным, но не может этого стерпеть. — А вы? — голос Цзян Чэна становится стальным. — Вы просто сидите здесь и ждете, пока этот ублюдок его уничтожит?       — Мы не ждем, — отвечает Лань Ванцзи, впервые подав голос. Его взгляд прямой и тяжелый. — Мы анализируем данные, чтобы найти зацепку. Обратиться в полицию или официальные службы — смертный приговор для него.       Цзян Чэн опускает голову, тяжело дыша. Ему приходится смириться с невыносимым. Признать, что Вэй Усянь — его единственный шанс на спасение. Смириться с предательством Гуанъяо и принять то, что человек, которого он любит, исчез. Принять... эту любовь. Принять беспомощность Лань Ванцзи, который не может действовать официально. Он поднимает взгляд. Ярость уступает место холодной, абсолютной решимости. Его мотив теперь кристально чист: это не про месть, а про спасение Лань Хуаня.       — Хорошо, — голос Цзян Чэна твердый, как сталь, отсекает все эмоции. — Вы, двое идиотов, не сможете это сделать одни. Вы как на ладони у тех, кто за вами охотится и кто старается насадить ваши задницы на пики. Вы ищете банковские счета и тайные клиники, а я буду собираюсь найти адрес этого самого тайного убежища. И если я буду использовать свои корпоративные ресурсы для давления, — он указывает на себя. — Прямо сейчас, что бы ни произошло в прошлом, я — глава семьи Цзян. Меня считают нейтральным, никто не ждет от меня масштабных свершений, потому что я для них кажусь идиотом, который бросил всё заработанное отцом. Я могу вкладывать деньги в процессе суда, получать данные о собственности и прослушивать разговоры, не вызывая подозрений. Я могу задействовать частных детективов, которые не знают о вашей борьбе, — Цзян Чэн сжимает кулаки, покосившись на Вэй Усяня. — Я дам вам все, но учтите. Я не делаю это ради тебя, Вэй Усянь. Я делаю это ради... Лань Хуаня. И если ты подвергнешь его опасности своим безрассудством... я не прощу. Ни в этой жизни, ни в следующей.       Это оказывается не просто предложение помощи. Это соглашение, новый пакт, скрепленный кровью и общей болью. Лань Ванцзи кивает в знак принятия. Союз, который должен был оказаться невозможен, формируется по необходимости, связывая их общим страхом за жизнь Лань Сичэня.       — Спасибо, Чэн, — на миг внутри Вэй Усняня появляется новое, но давно забытое желание назвать его братом, только вот язык немеет от наглости. — Спасибо тебе.

***

      Пленение Лань Сичэня начинается вовсе не в подвале, а в убранном, тихом кабинете, где он соглашается встретиться с Цзинь Гуанъяо сразу после того, как Лань Ванцзи и Вэй Усянь покинули поместье. Гуанъяо приходит не с угрозами, а с притворной тревогой, уверяя Сичэня, что ему необходимо срочно обсудить риски для Ванцзи. Сичэнь, измотанный ложью, которую ему приходилось говорить окружающим, и напряжением, связанным с братом, поддается на эту удочку доверия. Гуанъяо не устраивает сцен. Он действует быстро и чисто. Сичэнь не помнит, что быо дальше. Кажется, он чувствовал лишь легкое головокружение, прежде чем его сознание поплыло, и он осел в кресле, все еще недоуменно глядя на друга, заметался и упал. Это был последний момент, когда он видил в глазах Гуанъяо тепло. Предатель немедленно вызвал людей Вэнь Чао.       Первоначально Сичэня помещают не в подвал, а в небольшую, чистую, но изолированную комнату в том же здании, которое используют Вэни как временный пункт сбора. Там его сразу же привязывают к стулу, чтобы не допустить падения и не дать ему прийти в себя до перевозки. Именно там, в полузабытьи, его и настигают первые удары. В комнату врываются грубые, мерзкие головорезы Вэнь Чао, которые уже знакомы Вэй Усяню. В тот миг им не нужны были ответы — им нужна была месть за то, что Сичэнь смел помогать их врагу. Они не церемонятся: они бьют резко, жестоко и без повода, нацеленные вовсе не на то, чтобы сломать кости, а на то, чтобы унизить и запугать. Удары приходятся по животу и ребрам, скрытые под одеждой, чтобы на его лице и руках не осталось явных следов похищения, которое можно было бы списать на "нервный срыв". Сичэнь, все еще под действием паралитика, не может защититься и лишь задыхается от боли, его благородное тело становится мишенью для чужой едкой ярости. Эти удары становятся первым, жестоким пробуждением для Сичэня, вырвавшим его из-за пелены медикаментов, заставив в полной мере ощутить ледяное дыхание войны, в которую он так неосторожно вмешался ради брата.       После этого унизительного "допроса" его, связанного по рукам и ногам, заворачивают в плотную, темную ткань. За тем следует перевозка. Его забрасывают в багажник машины, как мешок с мусором, и бросают там на грязном полу, где он катается при каждом повороте. Эта поездка в темноте и унижении, с ощущением боли от побоев и острой виной за то, что он подвел Ванцзи, становится для Сичэня худшим наказанием. Когда его, наконец, волокут в подвал и бросают на металлическую кушетку, физическое истощение и психическое потрясение оказываются настолько велики, что он становится почти готовым говорить, не дожидаясь стимуляторов.       Он знает, что его ждет.       Комната кажется небольшой, с низким, влажным потолком, и похожа на заброшенный гаражный закуток. Здесь нет грязи, но тут так пыльно, тут царит арктическая, звенящая холодность — зловещий контраст с целью, для которой помещение используется. Холодный свет флуоресцентной лампы выхватывает из тени Лань Сичэня, привязанного к массивной металлической кушетке. Он зафиксирован ремнями фиксации — широкими, кожаными, словно его готовят к сложному, болезненному вмешательству. На нем почти нет одежды, она теле свисают какие-то слишком уж большие, разболтанные и грязноватые штаны, которые не дают никакого тепла. Его тело неподвижно, парализовано миорелаксантами, но его разум абсолютно ясен, запертый в собственном, бессильном теле. Рядом с кушеткой стоят двое головорезов Вэнь Чао — крупные, грубые мужчины с грязными руками и равнодушными взглядами. Они выполняют черновую работу: следят за температурой, проверяют ремни, и их мерзкое, тяжелое дыхание и запах дешевых сигарет заполняют помещение, вторгаясь в личное пространство Сичэня, который всегда был так чувствителен к чистоте. Кажется, руководит этим процессом Цзинь Гуанъяо. Он стоит, словно наблюдая за научной работой, одетый в идеально чистый пиджак, который делает его похожим на заботливого врача. В его руках нет пистолета, только тончайшая игла и инфузионный насос.       — У вас есть что-нибудь для него, чтобы он не замерз? — мягко спрашивает Гуанъяо у одного из громил, его голос полон притворной, профессиональной заботы.       — Замерзнет — быстрее говорить начнет, — хмыкает мужчина, даже не повернув головы. — Скоро у него будет, чем согреться.       Гуанъяо лишь слегка улыбается, не оспаривая. Он наклоняется к голове Сичэня, игнорируя присутствие других.       — Сичэнь-гэ, — голос его кажется добродушнее прежнего. Он струится по помещению бархатным шепотом, проникая в самое нутро. — Видишь, как я стараюсь? Я прошу их быть вежливыми. Но ты должен мне помочь. Ты же знаешь, как я не люблю грубость. Ты должен сказать, что вы спланировали. Вот и всё.       Лань Сичэнь молчит, тяжело дыша. Он смотрит на Гуанъяо, и его взгляд кажется безмолвным криком абсолютного, невыносимого предательства. Он не поддается, его воля натянута, как струна. Гуанъяо хмурится, и его улыбка становится холодной и пустой. Он кивает одному из громил. Тот немедленно достает толстое, резиновое полотенце, обматывает его вокруг рта Сичэня и стягивает его затылком, чтобы заглушить крики. Затем Гуанъяо берет в руки стимулятор.       — Ты помнишь, Сичэнь-гэ, как ты был уверен, что сможешь мне доверять? Ты верил, что я другой? — он говорит тихо, пока прикладывает зонд к чувствительной точке на ребре Сичэня. — Это будет недолго, если ты расскажешь мне всё-всё, что знаешь.       Он нажимает на кнопку.       Тело Лань Сичэня выгибается дугой на столе, несмотря на ремни. По его мышцам проходит неконтролируемый спазм от электрического разряда, который не убивает, но причиняет глубокую, острую, пронизывающую боль. Изо рта Сичэня вырывается глухой, заглушенный крик, который не может пробиться через кляп, оставаясь лишь животным, бессильным стоном. Его глаза, полные слез, плотно закрываются. Гуанъяо отодвигается, ожидая. Он вытирает зонд и смотрит на Сичэня с притворной печалью.       — Ты хочешь уничтожить Ванцзи? Хочешь уничтожить своего брата? Тогда продолжай молчать.