Плексигласовые облака

      Сатору оторвал взгляд от журнала, раздраженно сдул упавшую на глаза челку и заглянул в иллюминатор. Тёмные бронзовые очки, в которых он смотрел на мир, точно сквозь стакан с кока-колой, сползли на нос.       Пухлые, громоздкие тучи катились над гладью бесконечного моря огромными башнями — медными, лиловыми, пепельными. Они наваливались, ползли и походили на выжатый вскипяченным морем жирный душный пар, выдавленный солнцем с самого дна, и напоминали Сатору взбитую пену молочного коктейля.       Он тронул пальцами висок — его самого душил такой же невыносимый томительный жар, достающий до самых жил, до самых костей, до самого его основания. Он проспал в кресле самолёта, судя по времени, чуть больше двух часов — лететь из Токио на Окинаву все три! — а ощущение такое, словно он провёл во сне несколько недель или, что звучало еще страннее, месяц, может быть, даже больше…       Сатору опустил голову, стараясь не разжимать век, снял очки и приложил к глазам ладонь. На обратной стороне век, в полной темноте порхали окровавленные бабочки: кровь капала с перламутрового бархата крыльев и падала куда-то во тьму. Под ними не было ни единой тени, только тьма — застывшая, окаменевшая.       Сатору сглотнул — весь сон, нестерпимо долгий сон, ему казалось, он перестал чувствовать половину тела. Осязание тоже куда-то исчезло, словно перенеслось в другой мир. Он знал — стоит ему попытаться нащупать свои колени, икры или бёдра — и он не сможет отыскать их в темноте.       Весь сон он мучился от неведения и ужаса: неужели это правда, неужели он умер таким жутким образом? Самолёт разбился и его разрезало металлом? Кто-то по-настоящему ужасный располовинил его тело, навсегда оставил без ног? Но как ему теперь жить? А потом по спине катился ледяной пот, и Сатору понимал — он не сможет так жить, он в принципе не может быть жив, потому что его перерубили пополам. У него не просто отсутствовали ноги, а вся нижняя часть тела. Он не мог быть жив, просто не мог, но каким-то удивительным образом — был.       Сатору казалось — он сейчас задохнётся от ужаса, потому что вот-вот на него обрушится нечеловеческих масштабов боль, но она всё не обрушивалась, копила силы, чтобы в один момент…       — Дамы и господа, наш самолёт готовится к посадке в аэропорту Окина…       Сатору вырвало из сна, как пробку из ванной. Кошмар высосало сточной окровавленной водой. Он оглянулся по сторонам — люди сонно щурились в иллюминаторы, солнечный полдень близился к вечеру, набирался прохлады, жара утекала в море, — и, тряхнув волосами, решил, что окончательно вымотался на работе — оттого ему и снится всякий бред…       Самолёт грузно прочертил крылом воздушный след и стал снижаться. Сатору лениво наблюдал, как приближается серая лента взлётно-посадочной полосы, как машины, издали крохотные, словно точки, растут на глазах, а из едва заметных песчинок вырисовываются фигуры людей.       Через каких-то двадцать минут его вытолкнуло из душного брюха самолета на свежий воздух вместе с остальными пассажирами. Голубенький автобус-робот послушно разинул оба рта, и пассажиры втекли в них разнобойной массой. Сатору без особого интереса, разморенный шумом турбин и самолётного двигателя, устало разглядывал в толпе редких иностранцев: бодрые европейцы — это, судя по всему, американцы, слишком улыбчивые, те со странным акцентом и произношением — скорее всего австралийцы, дальше — китайцы, возможно, а с серьёзными застывшими лицами — точно кто-то с севера, русские, возможно…       Автобус плавно притормозил у входа. Сатору вынесло из пропахшего человеческими телами дизельного короба наружу. Стоя у багажной ленты, Сатору пытался окончательно проснуться: сонный туман отказывался сползать, его то и дело преследовали какие-то вспышки — мерещилось странное двурукое чудовище, смутно знакомое, но оттого всё равно не узнаваемое.       Багажная лента текла медленно, как грязная городская река, таща на себе груды человеческого скарба. Розовые и пластиковые сумки походили на огромные леденцы, чёрные — на чьи-то упакованные части тела…       Сатору сглотнул, пытаясь прогнать нежелательные ассоциации, как вдруг на его плечо легла чья-то тёплая ладонь. Ещё за секунду до того, чтобы обернуться, Сатору узнал в её обладателе Сугуру.       — Привет, — мягко сказал он, и Сатору снова как разрядом ошпарило.       Перед глазами вспышкой растёкся его недавний сон: Сугуру в нём тоже, оказывается был, но мёртвый, с выеденным мозгом и неаккуратным, крест-накрест, швом на лбу. Во сне Сугуру был врагом, убиенным его собственными руками, который пытался…       — Что с тобой?       Сатору видел, как шевелятся губы реального Сугуру, видел залёгшую взволнованную складку на его лбу, рассеченном разве что тёмной прядкой — никаких швов там не было, — и судорожно выдохнул.       — Ничего. Устал, — сказал он и притянул к себе Сугуру, заключая его в крепкие чувственные объятия. — Кошмар в самолёте приснился, ужасно долгий. Как будто фильм посмотрел…       Они коротко поцеловались, как обычно целуются люди, которые в отношениях так давно, что уже не помнят, какими они были друг без друга, и было ли это время когда-нибудь?..       — И что там было? — усмехнулся Сугуру.       — Я тебя убил, а потом в тебя вселился какой-то псих. — Сатору, заметив свою сумку с бронзовым логотипом, ловко снял её с багажной ленты. — А потом мы встретились, и ты засадил меня в какой-то куб с глазами, который…       — В тебя — куб?       — Меня — в куб.       — Кошмар, — прокомментировал Сугуру. — Пойдём возьмём такси.       — Ага, — продолжил Сатору. — Потом, когда меня вытащили из куба, я… Нет, давай налево, так слишком много народу. Так вот, меня вытащили, какой-то двурукий псих перерубил меня на двое. Кстати, он был просто ужасно — ну копия просто! — похож на твоего бывшего начальника. Как его там звали?.. Я постоянно забываю имя этого придурка.       — Сукуна, — на автомате подсказал Сугуру, лавируя между потоком спешащих на рейс пассажиров и пытаясь расчистить им путь к выходу.       — Точно. Как считаешь, почему в моём сне у него было две руки?       — Потому что ты слишком много работаешь и слишком мало отдыхаешь.       Они встали на эскалатор, длинная лестница которого уходила высоко вверх. Сквозь гигантские панорамные окна, заключённые в стеклянный купол, пылал закат: облака нависали, точно пушистая персиковая вата.       — …Но теперь мы в отпуске на эти две недели, и о работе тебе думать будет некогда — я тебе это гарантирую.       — Кстати, — задумчиво добавил Сатору. — В моем сне мы тоже, кажется, отдыхали на Окинаве… Или нет?       Сугуру мягко и снисходительно улыбнулся. Солнечный свет щекотно бил в глаза, и его лицо, обрамлённое светом, сияло, точно окольцованное нимбом. Лестница тихо остановилась, и они оба вышли на улицу.       — Тогда с возвращением, — сказал Сугуру.       Окинава, вызолоченная вечерним солнцем, встретила их солёным запахом моря и ласковым бризом.