Не вспоминай

Новая система графика, над которым Марина корпела больше недели, а потом отдала на доработки Пастухову, наконец-то обрела жизнь. Ознакомиться с таблицей можно было на доске у регистратуры. Лазарев, как все остальные, не понял, как это читать, и смотрел на надписи маркером с тем же выражением лица, с каким обычно рассматривал головоломку из детского журнала. И сделал вывод, что похоже на выходных они с Мариной будут учить его играть в её фирменные крестики-нолики. — Нин, мы с тобой вместе водку пили не один раз, — Лазарев услышал краем уха голос Куликова, который выпрашивал у Нины расшифровку. Костя смекнул и пристроился в очередь за упрощённым на коленке написанным графиком. — А здесь многие со мной пили водку не один раз, — парировала Нина. — Да-да-да-да-да, я тоже пил, — начал Лазарев, пытаясь апеллировать к общим воспоминаниям. Оба врача надеялись, что это откроет Нине дверь к пониманию. — Нин, и мне тоже можно, пожалуйста. — Оба ушли от меня. Всё, — невозмутимо продолжила делать свою работу. Больного привезли в нужный момент — и шантаж Куликова удался на двоих. Времени рассуждать и искать ассистента, прикреплённого к себе на сегодня, уже не было, так что пока решили работать по старой схеме. Костя позвал своего ординатора, переписывающего график в свой блокнот: — Ян, за мной. — А я сегодня с Дмитрием Анатольевичем. — Чего? А я с кем, с Владимиром Владимировичем, что ли? — с сарказмом спросил Лазарев, чувствуя, как его терпение тает. — Давай за мной!

***

Путь к Павловой оказался тернистым — встретился пациент, расхаживающий по больнице со скальпелем в руках. И необдуманная смелая попытка Марины его остановить обернулась проблеском лезвия на уровне её же глаз. В тумане она запомнила крик медсестёр, мгновенно сменившийся реакцией Брагина, а затем нападающего уже скрутили сотрудники органов. Можно ли было это посчитать знаком знакомства с Ириной Алексеевной? — Больше не делай так никогда, ты поняла меня, дура?! — в сердцах бросил Брагин, у которого пронеслись перед глазами воспоминания годовалой давности. Она не была Ларисой. Но по-своему вызывала в нём эмоции, которые он никогда нигде и ни с кем. Две разные женщины, близкие, далёкие, понимающие. И не его по обстоятельствам и собственной глупости.

***

Проводив Ирину Алексеевну вниз, Марина направилась в ординаторскую в надежде застать в ней Петра, прекрасно зная, что Пастухов предпочтёт общую комнату личному кабинету. — Здравствуйте, кого не видела. Петь… — она высматривает среди коллег своего зама и вылавливает его внимание, а в итоге становится сразу вовлечённой Брагиным в консилиум по пациенту Салама. В комнате находилось количество врачей, примерно равное целой смене, что было странно видеть в ординаторской — шесть человек, и все гадают диагноз. — Аневризму исключили? — озвучила Марина, едва взглянув на снимки, вызвав всеобщую волну облегчения, смешанного с досадой. Облегчение от того, что диагноз наконец-то ясен, досада от того, что они так долго не могли к нему прийти. — Ну конечно, это аневризма. Коллеги, мы с вами дураки, — Хромов, почесав затылок, озвучил то, что думал каждый про себя. — Так исключили или нет? — Марина обвела всех взглядом. Обсуждение прерывается медсестрой. Пациенту Салама стало хуже. Марина даёт чёткие указания для обследования и напрашивается на операцию вместе с Гафуровым. И перед выходом всё же просит зайти Пастухова к ней в конце рабочего дня. Марина прошла к регистратуре, чтобы узнать о ходе установки камер. Во время разговора её внимание переключилось на знакомые ей записи: — Нин, а это что? — заметив листочки, очерк содержимого которых напоминал прошлый график, по традиции написанный красной ручкой. — А, это ко мне за графиком от руки пришли. Шантажисты. — Понятно. Как раз хотела спросить, не возникло ли проблем с пониманием. А дай-ка мне журнал операций, — Марина на каждом листе просмотрела фамилии саботажников. Среди них обнаружила Брагина, конечно же, и Куликова, что не удивительно. И Лазарева, который сегодня, ко всему прочему, с Ивановым оперировал, что было чётко отражено в журнале. — Вечером не успеем уже собрать всех, буду на операции. Сможешь, пожалуйста, каждому перед уходом напомнить про нововведения и что их необходимо соблюдать? — Будет сделано. — И не пиши больше им графики, пусть читают, а не самодеятельностью занимаются. Хорошо? — Нарочинская многозначительно посмотрела на Нину. — Слушаюсь, Марина Владимировна, — Нина кивнула, понимая всю глубину наставления. Марина перевела взгляд на окно напротив. Часть врачей в ординаторской уже разошлась. Остались Пастухов, Брагин и главный дизертир. Ну что ж, есть возможность подсветить ожидаемое ответственное отношение к графику. — Коллеги, а у нас в отделении кто-нибудь работает или вся смена помогает Саламу? — её голос прозвучал громко и чётко, привлекая внимание всех присутствующих. — А у нас всё под контролем. Просто мы всех уже зарезали, и теперь у нас технический перерыв, — отшутился Брагин за всех, протирая доску. — Да-да-да, — Костя отвлёкся от перекладывания книг на полке, поддакнул своему когда-то наставнику и повернулся к Нарочинской, которая от него не ожидала несоблюдения новых требований, хоть и не посвящала Лазарева в подробности вообще — хотела не мешать личное и рабочее. — Костя, а можно один вопрос? — обратилась к нему Марина, тем самым сосредоточив на них взгляды других присутствующих. — Ну? — Почему сегодня утром, — заметив его загадочную улыбку, Марина запнулась, понимая, что они говорят о разных утрах — она о рабочем, а он о том, чем они сегодня занимались до смены, — Вы работали с Яном, несмотря на то, что Вас прикрепили к Хромову? — Потому что я всегда с ним работаю. Потому что это мой ординатор, — Костя собрался и посерьёзнел. — Константин Германович, я Вас, наверно, очень сейчас разочарую, но у Вас здесь нет личного ординатора, — Нарочинская перевела взгляд на остальных. — Именно поэтому все ординаторы и все интерны работают теперь с разными врачами, — на озвученные изменения в устоявшейся годами системе Лазарев и Брагин переглянулись, что Нарочинской не понравилось. — Я что-то не пойму, вы думаете, что новый график — это шутка что ли?

***

— Алло, Марин, ты ключи от дома забыла у меня в машине, сможешь подойти к парковке, пожалуйста? Я просто уже переоделся и вышел. Костя встретил её у машины со связкой в руках. — Никогда нигде ничего не забывала, я серьёзно. В особенности ключи, — сказала Нарочинская, забирая их. В голосе прозвучала лёгкая досада. — На сиденье из кармана что ли выпали? — Неа, лежали там, куда ты обычно у себя в машине их кладёшь, — поймав её рассеянный взгляд, он пояснил: — Ну на полочку, за ручкой. Видимо, машинально бросила. — Ага, или слова «чувствуй себя как дома» буквально восприняла, — усмехнулась Марина, про себя удивившись, какие детали за ней замечает он. — Ну это же хорошо, — судя по настроению, она на него не сердится. Значит, можно прояснить ситуацию: — И ещё, слушай, Марин, ты извини, с графиком неудобно вышло, но я не разобрался, как пришёл, не успел, а пациент поступил. И, ну… Получилось как получилось, — он посмотрел в её глаза, нарочно прищуренные, и сделал брови домиком: — Ты научишь меня эту табличку читать, пожалуйста? Я ничего не понял, или понял, но по-своему. Уголки её губ дрогнули: — Хорошо, будешь экзамен мне сдавать, нарушитель, — Нарочинская хотела было его в шутку придушить, но опомнилась, что они всё же на территории работы, и опустила руки. А он, заметив её порыв, ответил: — С удовольствием. Ладно, задерживать не буду, Вам удачной операции. Как думаешь, есть шансы? — спросил Костя, его взгляд стал серьёзнее. Марина вздохнула, глядя на здание больницы, где её ждал очередной вызов. — Не знаю, но попробовать хотя бы стоит. До утра точно простоим. Ещё пациента Салама надо понаблюдать. Олег вышел покурить перед операцией — снять, так сказать, напряжение после рабочего дня. Насладиться тишиной, обдуваемым ветерком и спокойствием. Целых пять минут наедине с сигаретой. Сделал затяжку, обвёл взглядом вечерний сквер и выцепил женскую фигуру, направляющуюся из стороны заднего двора-полисадника. С плавными шагами, руками в карманах и расправленными плечами она выглядела абсолютно невозмутимо и расслабленно, а выражение лица даже можно было назвать легкомысленным, что для неё ранее было редкостью. — Ты чё там одна в кустах делаешь-то? — начал Олег разговор, когда она подошла к крыльцу, но хотела пройти мимо. Остановившись перед ним, но не поднимаясь по ступенькам, Марина выдыхает в сторону воздух, а затем сообщает, прикрывая глаза, донося весь смысл слов: — Я же тебе сказала, Брагин: я не одна, — сообщает так, будто говорила это ему не во второй раз. Так, будто разъясняет ребёнку очевидные вещи. — А… — потупив взгляд, проговорил он. Стряхнул пепел с сигареты, не сводя с женщины глаз. Он внимательно изучал её, стоящую напротив: Олег знал, что при всей её внешней собранности она может выдать одним неосторожным движением. Незаметным никому, кроме него. Но сейчас она казалась ему лишь спокойной и будто даже счастливой, и никакой другой иначе. Такой, какой он её никогда не видел, точнее видел, но это было редко и мимолётно — в посчитанные по пальцам моменты она не думала о своих проблемах и спокойно сопела на его груди, сквозь сон отвечая на его вопросы о ней. И если раньше его Марина ковала броню из ядовитых иголок, холодности и язвительности, то теперь всё иначе, и новая Марина Владимировна даже это не скрывает. И ему интересно — кто же новый он и во что горазд? Кто так быстро справился с тем, с чем сам Брагин не смог? Или всё дело в ситуации? И всё её спокойствие кроется в другой причине — в том, что она его самого на самом деле… любила?  — Ты куришь? — Нет, Брагин, я бросила, — Марина вновь усмехается. — Всерьёз, — как и его. Как и её, когда он поставил штамп.  Вот только к старой привычке его тянет заглянуть хотя бы на огонёк. — М-м-м… А я вот никак не брошу. Я думаю, даже если уйду отсюда, всё равно не брошу. Он пытается её спровоцировать — чтобы понять. Чтобы вывести её из внешне идеального кокона равновесия и увидеть маленький след эмоции. Как это было раньше — когда она реагировала почти на каждую его специально оставленную фразу, когда она позволяла себе накричать на него, оскорбить, а он прижать её к себе.  Провокация не удаётся почти никак. Всё так же невозмутимо, но уже чуть более заинтересованно она уточняет: — А ты чё, собираешься?  Каждый вглядывается в глаза другого — как это было всегда — и каждый ищет свой ответ: он — истинную причину её равнодушия и подтверждения, забыла ли его, она же — причину его провокации и каплю сожаления, что так всё глупо у них вышло. — Да нет. Ну, если, правда, ты меня не уволишь. — С чего это вдруг? И он увидел. Маленькое, незаметное, но оно промелькнуло в её глазах. Она не была равнодушной. Она просто приняла решение. Решение, которое было для неё не менее трудным, чем для него. — А кто тебя знает. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными словами и недосказанными чувствами. Он смотрел на Нарочинскую, на её спокойное лицо, на лёгкую улыбку — эта новая Марина Владимировна, такая отстранённая и в то же время такая притягательная. Зрительный контакт нарушает жена Брагина, что выбежала на крыльцо с оповещением, что операционная уже почти готова. «Я не одна» — пронеслись в его голове её слова, когда он остался в одиночестве докурить сигарету. И теперь он понял их истинный смысл — она была «не одна» не потому, что с ней кто-то был физически там, в кустах. Она была «не одна» внутри себя. В её мире появился кто-то, заполнивший пустоту, которую когда-то занимал он. И этот новый мир был самодостаточным.