У нас есть целая вечность

Леонардо не знал, что ему делать. Сидя за столом, вдруг, такой одинокой комнаты, лёгкие сдавливает сильное чувство удушья. От ситуации, от их положения, от его ужасных мыслей. Проверяя тетради своих учеников, руки слегка потряхивало, и приходилось то и дело вертеть ручку в пальцах, ведь из-за ладоней, покрывшихся холодным потом, становилось сложно удерживать предмет. Несмотря на безысходность, работу никто не отменял, так ведь? Плюсом ко всему — это будет идеальной возможностью отвлечься. Всё бы было так, если бы на очередной тетради, которую он взял из стопки с краю стола, не было бы подписано отрывистым, немного угловатым почерком, имя. Его имя. Лео не знал, стоит ли тут смеяться в голос, или лить горькие слёзы. Тот самый человек, о котором ему сейчас хотелось меньше всего слышать, даже забыть на некоторое время, даже не участвуя в этом на прямую, заявил о своём присутствии. Нардо попалась именно его тетрадка. — Господи… — он тяжело вздыхает, откладывая тетрадь с именем «Донателло» в сторону, прячась лицом в ладонях, оперев локти о стол. Сместив немного пальцы сначала вглубь корней волос, помассировав немного, перешёл на виски, задержавшись так средним и указательным пальцами рук, зажмурившись. Мужчина не знал, когда это все произошло. И почему. Недавно, по личным причинам, ему пришлось переехать в Нью-Йорк, где он решил устроиться в школу учителем литературы. Нардо всегда любил этот предмет и обучать кого-то ему — было удовольствием. С детьми он также ладил, и они его любили, найти общий язык не было большой проблемой. Да вот только на сей раз ему на попечительство дали старший класс. И всё было бы замечательно, ничего не предвещало беды, но в этом самом классе был один очень интересный парнишка. Донателло. Донателло Беллини. Всегда сидел на уроке тихонько, с предельным вниманием слушал, каждый раз поднимал руку, отвечал на вопросы, оказывался рядышком, чтобы помочь, стоило Нардо только попросить… Ну не ребёнок, а золото. Этот семнадцатилетний юноша также был приятным и интересным собеседником. Развит не по годам, а его стремление к новым познаниям в разных отраслях, вообщем — желание изучить мир, поистине восхищало Леонардо. Он и не заметил, как их взаимоотношения стали настолько близкими. Просто не заметил, не обратил внимания. В этом-то и была главная проблема, ошибка, которую старший допустил и из-за которой теперь так переживал. Они просто сидели, опять вели беседу о чём-то. Хамато не знал, что происходило. Он не видел эту незримую черту привязанности к ученику, которую так быстро перешёл, пересёк, оставив её далеко позади. Сомнения и тревога так и грызли изнутри, ведь он прекрасно понимал, как это выглядит со стороны. Как он выглядит, его действия, некоторые слова, эмоции, и несомненно, чувства Эти грани окончательно размылись, растворившись в мыслях, когда парнишка слился в мягком касании своими губами его. Он его поцеловал… Леонардо тогда тут же отпрянул, прикрыв плотно рот, и забыв как дышать на пару секунд. Донни робко смотрел своими карими глазками, пока весь сжался, сгорбившись, и зажав руки, сцепленные в «замочек», меж бёдер. Было хорошо видно, как сильно он волновался, щёки зардели, а уши горели так, что было чувство, будто от них уже идёт лёгкий пар. Самому Хамато было стыдно за этот поступок, что он это допустил. Он не помнил, что мальчик ему сказал, не помнил, что ему ответил. Помнил лишь только пару слов от себя: — «Мне нужно подумать…» «Подумать»… Хах, подумать. Вот сейчас он и думает. Неделю уже, заставляя бедного, обычно скромного, мальчишку, дожидаться своего вердикта. А проблема в том, что Нардо и сам не знает, чего он хочет. Он очень привязался к своему ученику, и крайне боялся этой самой привязанности. Ему хотелось отстранить от себя Донни целиком и полностью, ведь негоже учителю совращать наивного ребёнка. Но… Тот поцелуй… Невесомое касание, задержавшихся на пару секунд губ, его влюблённые искринки во взгляде, пунцовый оттенок на нежной коже, всё это заставило сердце мужчины забиться сильнее, разгоняя кровь по венам, отдавался гулкими ударами в грудной клетке, будто сейчас проломяться рёбра… И что прикажете делать? Как ему быть? — Так нельзя, нет… Нельзя ведь, — всё мелькали неугомонные мысли в голове. Но без Донателло, без его чудного голоса, слегка хрипловатого низкого смеха, звучащего приятной мелодией в ушах, без остроумных шуточек и комментариев… Жизнь выглядела более серой. Бесцветной, выжатой… Леонардо думает слишком уж долго и страдает от этого сам же. Хотя, разве есть понятие времени, когда буквально решается судьба? Но больше всего душа болела от осознания, что прямо сейчас сам отличник, скорее всего, с таким нетерпеливым волнением ждёт его финального, решающего ответа. Убивается там, точно. Парень и так крайне не уверен в себе, в добавок его и сверстники достают, а тут ещё и эти чувства, Леонардо… Со своим, не дай Бог, отказом… Отказ плохо бы повлиял на Беллини, но и согласие ведь тоже! Лео не хочет портить подростку, и так не слишком уж радостную, жизнь. Ни ему, ни себе. Такое неправильное желание: быть рядом… Это слишком эгоистично, слишком аморально, по мнению самого преподавателя. — «Это может быть просто подростковая влюблённость. Не более. Он потом может сожалеть об этом, а я не хочу такого исхода». Значит, решение принято. Как бы чертовски больно ни было, как бы чувства не скребли изнутри, не стягивались проволокой на шее и вокруг лёгких, заставляя удерживать слова внутри, как бы сильно не хотелось обнять, прижать к себе этого миловидного паренька в очках, ему придется отпустить его. Отстранить от себя, держать на расстоянии, вероятно, даже заставить возненавидеть его. И даже если самому Надо от этого будет ужасно плохо, почти осязаемо болезненно… Так будет правильно.