Социальные связи переоценены

Социальные связи переоценены, упрямо твердит Хайтам. Даже такие. Особенно такие. Кавех закатывает глаза. Он-то уверен, что после стольких месяцев проживания под одной крышей, а после и отношений Хайтам обязан сделать для их связи исключение — и что ж, Хайтам делает. Во всём, кроме того, что касается постели. Кавех не то чтобы настаивал — нет, он подождёт сколько потребуется — но его совершенно выбивало из колеи происходящее. То, как деревенели мышцы Хайтама, стоило поцеловать его более настойчиво и требовательно, и то, как он моментально уходил в себя, переставал отзываться на прикосновения, как только они становились немного откровеннее. — Что ты, дело совсем не в тебе, — удивлённо поднимает брови Хайтам, когда расстроенный Кавех решается наконец поговорить напрямую, и Кавех выдыхает, но ненадолго: тогда в чём же? Хайтам молча пожимает плечами, и Кавех заходит с другой стороны: у тебя был уже ведь опыт? Ещё одно молчаливое пожатие плечами, которое невозможно перевести с хайтамского на человеческий, пока он наконец не выдавливает из себя неохотно: — Мне не понравилось. Секс переоценён. После этих слов Кавех со всей присущей ему упрямостью мысленно клянётся доказать Хайтаму его неправоту. — Что тебе нравится? — спрашивает он однажды. Хайтам молчит так долго, что Кавех начинает сомневаться, услышал ли он. — Я не знаю, — говорит наконец Хайтам. «Совсем?» — хочет было спросить Кавех, но вовремя глотает глупый вопрос. — Тогда… — его рука рассеянно бродит по торсу сквозь ткань. — Я просто поглажу тебя здесь. Можно? Хайтам кивает — уткнувшийся в шею Кавех не видит, но чувствует движение головы — и стягивает с Хайтама одежду по пояс, устраиваясь на бёдрах и окидывая растянувшееся под ним тело жадным взглядом сверху вниз. Видят архонты, оно создано для ласки — Кавех пробует его ладонью, словно воду в купели, и мышцы снова каменные, а Хайтам смотрит с недоверием. Кавех заглядывает ему в глаза и проводит ладонью — мягко, ласково, заставляя бугры мышц ластиться под руку кошачьим хребтом. И ещё раз, и ещё — рёбра, плечи. Линия ключиц — ямочку между ними нужно ласково погладить подушечками. Солнечное сплетение. Мягко и широко, легко и самыми кончиками пальцев, едва касаясь, — и Хайтам сдаётся, прикрывает глаза расслабленно, больше не каменный, но живой и тёплый. Ничего не говорит, когда Кавех склоняется ниже и покрывает россыпью поцелуев под ключицами, кружит губами по шее, груди и рёбрам, — только выдыхает спокойно и тепло, и так же спокойно его ладонь укладывается Кавеху на затылок, перебирает светлые пряди волос. — Здесь хорошо? — выдыхает в кожу Кавех, оперевшись на локоть и свободной рукой соскальзывая ниже. — Вот здесь? Хайтам? — тихо зовёт он, плавно оглаживая изгиб крепкого бедра. Хайтам сглатывает. Кадык дёргается, и Кавех воспринимает это как призыв немедленно поймать его губами. — Здесь хорошо, — эхом отзывается Хайтам, и только после этого подтверждения Кавех решается продолжить. Плотно ведёт ладонью до колена вниз и возвращается назад, долго выцеловывает грудь и прикусывает кожу, лаская внешнюю сторону бедра, прежде чем скользнуть на внутреннюю и получить в награду за смелость шумный выдох. — Здесь хорошо, — шепчет Кавех не вопросительно — утвердительно, поднимаясь ладонью почти до самого паха и замирая рядом, губами невесомо трогает сосок, чутко прислушиваясь к потяжелевшему дыханию и поглаживая неторопливо там, внутри. — Если хочешь, я перестану, — он не может отказать себе в удовольствии подразнить и лишний раз свериться с реакцией партнёра — но сжавшие в кулак пряди волос пальцы на затылке более, чем красноречивы. Достаточно, чтобы Кавех коснулся губами набухающей горошины соска, поддел её кончиком языка, осторожно уложил ладонь на пах — и, мягко сжав пальцами, убедился, что Хайтам уже довольно твёрдый. Кое-чьи грудь и бёдра хорошо отзываются на ласку, это он запомнит. Тихий стон на выдохе — ответ на незаданный вопрос. Здесь хорошо — и Кавех мягко гладит член сквозь ткань, мнёт его пальцами, вбирает сосок в рот, легко прикусывает. Когда он ненадолго поднимает голову, чтобы заглянуть Хайтаму в лицо, дыхание перехватывает. Яркая вспышка румянца на алебастровой коже, подёрнутые мутной пеленой желания глаза — два омута, в которых запросто можно утонуть. Кавех даже не пытается сопротивляться. — Насколько ты чувствительный здесь? — спрашивает он, кончиком пальца прижимая мокрый от слюны сосок и едва не урчит от удовольствия, наблюдая за реакцией. — Не знаю, — шепчет Хайтам, облизывая губы, — я не… — Не трогал себя здесь? — Кавех хищно щурит глаза. — А как ты себя трогал? Покажи. Хайтам явно не понимает, чего от него хотят, но и не сопротивляется, когда Кавех приспускает штаны вместе с бельём, освобождая наконец напряжённый член. Опускается вниз снова, прокладывает дорожку мокрых поцелуев вниз по животу, трётся носом у самого основания, отмечаясь поцелуем там же, но нарочно не задевая. — Покажи мне, — шепчет он, горячо выдыхая на ствол, берёт чужую руку в свою, подносит ближе — и больше просить, к счастью, не приходится, потому что эти красивые пальцы сжимаются наконец вокруг возбуждённой плоти и под стон облегчения проходятся от основания до головки. — Умница, — севшим голосом сообщает Кавех и не пробует присоединиться, но лишь кротко целует головку, собирая губами вязкое предсемя и срывая стон погромче. — Продолжай, пожалуйста. Он позволяет себе короткую передышку — лишь для того, чтобы, уперевшись руками в кровать, насилу оторваться от желанного тела и успеть насладиться открывающимся видом: глухо постанывающий Хайтам, самозабвенно ласкающий себя рукой с блестящими от слюны влажными встопорщенными сосками, жмурящийся, рдеющий, наверняка смущающийся чужого присутствия — но продолжающий. Чистый восторг ломит рёбра Кавеха изнутри, когда он отводит налипшие на мокрый лоб волосы и целует туда же, прежде чем снова припасть к груди — больше не сдерживаясь, перекатывая в пальцах один сосок, пока рот горячо обласкивает второй, вбирает внутрь, сжимает зубами, старательно вылизывает быстрыми мазками языка. Хайтам совсем больше не камень — чистая лава, горячая, влажная, плавкая, растекающаяся по простыне от удовольствия. Кавех укладывает свою ладонь поверх двигающейся чужой — не пытаясь контролировать движения, просто добавляя той близости, которой хочется, кажется, теперь обоим, и успевает вылизать соски снова, пока Хайтама не скручивает судорогой. Пальцы больно тянут за волосы, а потом прижимают голову Кавеха к груди слишком резко — Кавех терпит, замирает, впитывает волну чужого удовольствия как собственную, запоминает каждый его звук. Дожидается, когда Хайтам обмякнет, немного отдышится, и перепачканными в семени пальцами деликатно надавливает на его губы. К абсолютному удовлетворению Кавеха, Хайтам без лишних слов вбирает их глубоко в рот, посасывает, языком тщательно проходится по фалангам. — Умница, — повторяет Кавех и прижимается к губам поцелуем, невольно улыбаясь, пока чистая рука успокаивающе гладит по бедру. — Ну, что скажешь? — он ехидно щурится и фыркает. — Переоценены такие связи? — Если я скажу «да», ты меня стукнешь, — лениво говорит Хайтам, не открывая глаз, и Кавех с нежностью думает, что он, в общем-то, уже готов. — Скажи что-нибудь другое, — ласково воркует Кавех, предупреждающе сжимая пальцы на бедре. — Тогда я скажу, что было хорошо, — уголок губ Хайтама поднимается вверх на пару миллиметров — но это такие довольные миллиметры, что Кавех не может удержаться и не поцеловать туда немедленно. — Такой ответ меня устроит, — ещё один короткий поцелуй в кончик носа. Устроит достаточно, чтобы Кавех со всей присущей ему упрямостью дал себе новое обещание: добиваться такого ответа как можно чаще. Снова, и снова, и снова.