Дом, на другой стороне...

До нас Дом. Так много заложено было в этом слове, и так много в итоге потеряно. Он затерялся среди посеревших зубов Расчёсок, среди гаражей и пристроек, стай бродячих собак и полчищ крыс. Всё потому, что он не был похож на когда-то белые зубы Расчёсок — длинные многоэтажки, расставленные прямыми рядами с промежутками посеревших дворов. Маленькие расчёсочники предпочитали им игры в их полуразрушенных братьях, не боясь нарваться на бездомных собак или брошенных, забытых всеми людьми. Какими и были дети Дома… На границе миров — старых зубов и древних пустырей — стоит Дом. И, хотя его называют серым, он был гораздо темнее сторонящихся его домов, хотя и сам когда-то был белым. Со двора он всё так же оставался жёлтым. Одиночество и небытие ему не мешали: он и сам не тянулся вверх, в отличие от нерадивых соседей. В нём три этажа, фасад смотрел на террасу, а жёлтый двор в виде прямоугольника обнесён сеткой. Он ощетинился антеннами и проводами, осыпался мелом и плакал трещинами. Единственные, кто не сторонится его — гаражи и пристройки с мусорными баками и собачьими будками. Серый Дом не любят, от того и предпочли о нём забыть, как и о его детях, будто их вовсе и нет на свете. А он стоит и ждёт, на своей стороне. На другой стороне. Ждёт двух, идущих с автобусной остановке, в такой жаркий день. Небо пахло огнём, а жар сковывал движения испариной на их телах. Загорелая женщина, невысокого роста, согнутая под тяжестью чемодана, оттого кажущаяся ещё меньше, и рыжий бледный мальчик, кажущийся невысоким только из-за его подгибающихся ног, кажется, что при каждом шажке могли бы сломаться. Руки мальчика тоже чуть согнуты, они непослужные, и могут случайно ударить его мать, и так пытающуюся не заплакать от горечи, горечи расставания. — Вот мы и здесь, — вздохнула она, желая уже поставить чемодан на пол, но лишь сжимая его ручку крепче. — Скажи, далеко было? — Не-а… — протянул мальчик. — Вот видишь.? — мать всхлипнула: то ли от насморка, то ли от подступивших вновь слёз. Мальчик не стал ничего говорить на это, ведь он ещё до выхода на остановку просил маму не плакать. Они прошли через пустой дворик, скрипнув горячей плиткой, прямо на крылечко серого фасада со множеством окон, всё это время смотрящий на них внимательными глазами. А мальчик глядел на него в ответ, гадая, что же там происходит. Он уже вообразил, что там кто-то шепчется, или, возможно, дерётся, болтает ногами… кто-то, самый важный из всех тех, кого он представлял, уже решал судьбу новенького. И от этого стало страшно… но и очень любопытно. — Стой тут, милый, — сказала женщина, ставя чемодан около входа, после чего выпрямилась и поправила свою довольно-таки взмокшую одежду. — Охраняй чемодан, хорошо? Скрип двери был похож на чей-то протяжный стон, а хлопок на звук смыкающихся зубов, будто сейчас он увидел, как проглотили его мать! — Да это фантазии всё… — пробормотал себе под нос мальчишка, неуклюже подходя к чемодану. Обычно, когда мама давала такие задания, как бдение над чемоданом, он чувствовал себя таким важным и значимым. А сейчас мысли мальчика были о другом. О его новом доме, как сказала мама. Надолго ли это его дом? Будет ли мама приходить к нему, хотя бы немножко? А если нет.? Шмыгнув носом, он присмотрелся. Серый камень, несмотря на жару, казался ему холодным, даже сырым. В чём тут было дело? Разве он не должен быть тёплым? Съедаемый любопытством, мальчик аккуратно спустился с лестницы, но всё равно на последней ступеньке упал, прямо на горячий асфальт. Поднявшись же, стараясь при этом не обращать внимания на жжение в щеке, он вновь прошёл к зданию и прижался другой стороной лица к стене. Холодная… везде ли она такая? А может, так только кажется? Но асфальт точно горячий: значит, должна и стена. Мальчик пошёл дальше, к углу, всё ещё с прижатой к стене щекой. Холодная, холодная, холодная… Он сам не заметил, как стена за одним из углов вдруг стала жёлтой. Мальчишка сначала подумал даже, что ему это показалось из-за того, что он не надел в этот раз кепку и успел перегреться. Но, отойдя, спотыкаясь при этом о камни и бордюрчик, он посмотрел на стену издалека и убедился: стена точно жёлтая, и уже, кажется, не такая холодная, как когда она была серой. — Привет, малыш. Чего ты здесь делаешь? — спросил мягкий мужской голос. Мальчик, вздрогнув, взглянул на его обладателя и сначала тоже немножко испугался. Когда мама говорила ему о бандитах, она обычно говорила, что они большие и лысые, а мужчина как раз таким и был. Но он улыбался ему и смотрел совсем не злобно, а, значит, никакой он не бандит. — И чемодан оставил, это нехорошо. Ну, идём скорее. Мальчик ничего не говорил мужчине: они не были знакомы, и он, всё ещё, чуть-чуть боялся его. Но, несмотря на это, он пошёл за ним, обратно на то крыльцо, откуда только что ушёл сам мальчик. Как только они дошли, мальчик увидел, как другой мужчина, уже не похожий на бандита, стоял и держал в руках его чемодан. Испугавшись, что его украдут, маленький ахнул, а мужчина, идущий с ним рядом, свистнул: — Эй, Шпала, ты зачем у детей воруешь? — окликнул он его, посмеиваясь. Мужчина на крыльце сначала помахал им, а, услышав коллегу, сделал вид, что действительно собрался украсть чемодан, при этом состроив такое глупое лицо, что мальчик не мог не посмеяться. — Его надо поймать, как думаешь? — наклонившись, обратился к нему мужчина. — Наверное… — произнёс мальчик, глядя на крыльцо. — Только я не умею бегать. — А он никуда не убежит, — лысый воспитатель обратился к другому: — Не убежишь ведь! — Да какой мне убегать. Меня и пятилетка догонит! — Да, Господи, не придуривайся. Поднимаясь на крыльцо, встретивший мальчика мужчина терпеливо ждал, пока тот поднимется, неспеша, на ступеньку: одну, вторую… было славно, что никто не торопил его, но мальчик чувствовал себя так неуклюже, что он даже разозлился. — Глупые ноги… — прошептал злобно он, взбираясь на последнюю ступеньку. — Ничего не глупые, — возразил воспитатель. — Вот ты их ругаешь, а смотри, как быстро ты поднялся. Видел же, Шпала? — Видел, видел. Ты большой молодец, — подтвердил другой с чемоданом в руке. Он был высок и черноволос, по виду гораздо старше первого воспитателя. Мальчику даже показалось, что он увидел у него белый волос на лбу, а это точно значило, что он старый. Мальчик смутился, но ничего не сказал в ответ. Обычно взрослые так говорят, когда ничего не получается: чтобы не расстроить и, наоборот, повеселить. Но то, что у него получилось подняться самому и даже без помощи мамы или этих взрослых, заставило его возгордиться собой и улыбнуться. Они зашли. В Дом. Такой же прохладный внутри, как и его стены. Первый этаж был пустым, вокруг изредка жужжали мухи или пчёлы, случайно залетевшие из-за открытых окон и двери во двор. Где-то вдали, со стороны лестницы, слышались детские крики, голоса… их топот ног. Идя за мужчинами, мальчик старался догонять их, но часто не поспевал и даже боялся, что они уйдут. Он снова ругался про себя, но ничего не мог поделать, кроме как мотать отросшими рыжими волосами, стараясь отпугивать от себя налетающих мух. — Твоя мама уже ушла, но сказала приглядеть за тобой, — говорил тот, что был без волос. — Для этого мы здесь. Мы воспитатели, поэтому, если что-то случится, всегда нужно обращаться к нам, понимаешь? — Понимаю, — отвечал мальчик. Немного помолчав, он спросил: — А как вас зовут? Мужчины переглянулись, а затем первый сказал: — Тут имена не важны, а вместо них используют клички. Ты можешь называть меня Сфинкс. Мальчик, удивившись, вновь ахнул: — Как кошка..! Сфинкс, вместе с другим воспитателем, рассмеялись, заставив мальчика смутиться. — Да, прямо как кошка, — с улыбкой сказал первый. — А я Шпала, но ты уже слышал, — представился, так же улыбаясь второй, и мальчик улыбнулся в ответ. — А как будут звать меня? — с нетерпением спросил он. На это они недолго помолчали: — Посмотрим, как тебя назовёт Дом. Мальчик ничего не понял, но ничего не сказал. Как же дом может назвать его? Дом оживёт, и скажет ему его кличку? Но так ведь не бывает, дома не разговаривают, а, значит, его не назовут? И что же ему делать, как ходить без клички? Успев расстроиться, мальчик не заметил, как они пришли к какой-то двери, из которой доносились ребячьи визги и смех. Встрепенувшись, мальчик сразу забыл о том, из-за чего он расстраивался. Что же там было? Шпала открыл дверь, и тут же детишки, все, как один, повернули к ним голову. Самым первым мальчик увидел кого-то, быстро слезающего с подоконника, двое мальчишек, на одной из двухярусных кроватей наверху, застыли, повернув свои одинаковые бритые головы к двери. Около входа сидел угрюмый прыщавый мальчишка и очень страшно смотрел на вошедшего. Двое на полу, всередине, не обратили внимания на них, как и кто-то, мирно читающий на кровати. Шпала прошёл к свободной кровати и поставил на неё небольшой чемодан. — Вот так-то, — проговорил он. — Заходи, — кивнул Сфинкс вглубь комнаты. Мальчик же, подгибая тонкие ножки сильнее обычного, возможно, от волнения, прошёл внутрь и оглянулся. Шпала выбрал для него кровать, нижнюю в углу одной из стен. На верхнем ярусе никого не было видно, и, возможно, был шанс, что он будет один, и без соседа, и без закрытого с утра прохода самодельной занавеской из одеяла, свисающего сверху, а такое могло быть. — Мы сейчас пойдём по делам, но вы, ребята, ведите себя хорошо, и не обижайте новенького, ладно? Помогайте ему, — сказал Шпала, возвращаясь ко входу. Сфинкс же в этот момент так сощурился, будто съел целый кислый лимон, но, быстро переменившись лице, вероятно, специально, чтобы точно не выдать, что ему что-то не понравилось, он сказал, обращаясь к рыжему мальчику: — Если что, обращайся к нам, мы поможем. И вы тоже, — он обратился к остальным детям. Они поспешили удалиться, закрыв за собой дверь. Новенький же, не обращая внимания на воцарившуюся тишину, попробовал пройти к своей новой кровати, но это было трудно — пол завален вещами: одеждой, игрушками и тетрадками, чаще пустых и даже разодранных, и на всё страшно наступить. А ещё страшнее — обходить всех детей… И вдруг он запнулся, полетел вниз, на пол, почти ударившись об одну из двух на всю комнату тумбочек. Мальчик перевернулся и открыл глаза. Кто-то из новых соседов подставил ему подножку и злобно улыбался, пока к нему подходил прыщавый мальчик. Новенький попробовал опереться на тумбочку, но только свалил себе на голову мусор, лежавший там — И что это тут у нас? Маленький пидорок! Что ж ты ротик-то закрыл, боишься, уродец? Мальчик ничего не отвечал ему, но он действительно боялся сказать ему что-нибудь, пусть и его слова было очень обидно слышать. Но что он мог? Это мальчик был постарше, побольше и точно посильнее, и убежать не удалось бы… это так обидно! — Прыщ, а, может, не надо.? — тихо спросил у него один из подошедших к нему друзей. — Слушай, ты Плакса или Вакса? Отвянь и держи его лучше! Пусть запомнит меня и не возникает.

***

Летний день. После обеда детей всех выгнали на улицу, а те горохом побежали из уже давящих на них стен на такой свободный дворик: для взрослых это ограждённая, слишком маленькая даже для длительного обхода территория, а для детей — целый мир, состоящий из крапивы у забора, качелей, турников и одиноких горок, всех покрытых старой, часто голубой, облупленной краской, легко опадающая на землю, истоптанную до этого сотней громких детских ног. Новенький с подбитым вчера глазом вывалился вместе с остальными, но очень больно упал. Было страшно открывать глаза и смотреть, но под ним были чьи-то кудрявые волосы и жалобные хныканья. Но, когда все, наконец, разбежались, новенький открыл глаза и увидел маленького мальчика, на котором и лежал всё это время. Это был никакой не Плакса, не Вакса и не Прыщ. Он был очень маленьким, намного меньше их всех, и он плакал, что было больно, из-за чего новенький очень испугался и сам расстроился практически до слёз. — Ой, ой! Прости, прости, пожалуйста, я не хотел! Новенький отскочил от него, снова упав на холодное крыльцо. Мальчик же, ничего не ответив, приподнялся, оттряхнулся и, утерев слёзы, посмотрел на него, а потом и улыбнулся, отчего новенький тоже заулыбался. — Ты не обижаешься, правда? — на это тоже не последовало ответа. Кудрявый мальчик же глядел на него, хлопая глазами. — Ты чего, ничего не понимаешь? Вдруг, мальчик стал махать руками, крутить ими у ушей, при этом странно шевеля губами. Это было странно, но забавно видеть, и новенький даже забыл о боли на глазу. — Я ничего не понимаю теперь! — смеясь, сказал он. Кудрявый вдруг стал серьёзнее, поднял правую руку и снова показал какие-то странные знаки, так же шевеля губами. — А… ты не умеешь говорить… — мальчик вздохнул, смотря на остальных детей. Кто-то уже висел вниз головой с турникета, кто-то играл в догонялки… а кто-то из старших приглядывал за ними, сидя под деревом вместе с одной из подопечных. А Прыщ, успевший поколотить его, салил всех подряд, имея право, как «вожак». Это было очень плохо и несправедливо, но он был сильным и мог поколотить, так что никто не спорил. Новенький вздохнул. — А ты не умеешь ни говорить, ни играть… я тоже говорить не умел, а теперь играть с ними. Вдруг, кудрявый мальчик бросил в него маленький камушек. Было небольно, но стукнуло в шею, и поэтому там неприятно щипало. Новенький резко обернулся и всхлипнул. — Эй! — воскликнул он, а кудрявый мальчик подполз к нему ближе, потянулся к самому уху и прошептал: — Шум… Новенький встрепенулся и взглянул на него, удивлённо и даже немного испуганно. Шум… Шум, он так его называет? — Ой, тебя так зовут? — спросил он, но мальчик перед ним только смотрел на него, ничего не говоря. — Ой, точно… Мальчик с трудом вытянул указательный палец вверх, а затем протянул руку к своему новому другу, но в итоге дёрнулся так, что случайно ударил того по лицу, отчего он застыл, раскрыв глаза. — Ой, ой! Прости, прости меня, пожалуйста! Прости, я случайно! Но, вместо того, чтобы заплакать, мальчик стал хихикать, а потом и вовсю рассмеялся. Смех его звонкий, но будто пустой, и в них слышно скрип деревьев, такой протяжный и грустный, как деревья плачут… на самом деле, это был не смех этого мальчика, просто поднялся ветер, оттого деревья и заскрипели, но всё равно это показалось чем-то необычным. — Шум… понятно, — протянул мальчик. — А меня пока никак не назвали… Новенький уже начал грустить: мама ушла, под глазом поставили фингал, ноги и руки не слушаются, так ещё и никак не назвали… даже у глухонемого есть кличка, и так его назвал Дом. Значит, как-нибудь Дом может называть, значит, может назвать и его, только нужно время, нужно чуть-чуть подождать. Но то, что приходилось ждать, расстраивало его ещё сильнее. Не успел он зашмыгать носом, как вдруг услышал очень громкий звук. Какой-то мальчик кубарем катился с горки, да так, что ободрал себе всю спину! Старшая, сидящая под деревом с одной из девочек, даже встала и вскрикнула: — Это ещё что такое? Прыщ, быстро сюда! Испугавшись, мальчик ахнул и посмотрел на того, кто его толкнул: а на горке ведь тот прыщавый мальчик, что успел его поколотить! Мальчик взглянул на Шума с широко раскрытыми глазами, а тот так же удивлённо глядел на него в ответ. «Наконец-то Прыща накажут», — хотел было сказать новенький, но тут послышались другие крики. — А ну, стой! — крикнул кто-то из младших, погнавшись за Прыщом, и вдруг начался гул. От неожиданности и волнения, новенький хотел было выпрыгнуть и побежать скорее смотреть, что там, но всё, что он смог — это упасть обратно на асфальт, содрав немного коленки, шикнув. Увидев перед собой руку, он, кое-как опираясь на неё, поднялся и взглянул на улыбающегося Шума и тоже улыбнулся ему. — Большое спасибо, Шум! — кивнул новенький, и тут же попробовал быстрее дойти до уже столпившихся детей. — Идём, идём скорее! Убедившись, что Шум идёт за ним, мальчик побежал, как только мог, но подоспел только к тому моменту, когда все дети столпились вокруг двух сцепившихся, выли и кричали что-то непонятное, невнятное, но среди всего этого балагана слышно было чаще всего одно: «Бей, бей!» Новенький вздохнул. Он уже отчаялся увидеть, что там происходит и стал только смотреть на камни под свои ноги, и вдруг, Шум резко схватил его за одну из его рук и с удивительной силой потащил его сквозь толпу, распихивая и ходячих, и колясников, не обращая внимания на их возгласы, что ему давалось легко, в отличие от новенького, стараясь справляться со стыдом за него, и за то, что он, в самом деле, делает это ради него… Они вышли из толпы прямо к эпицентру событий ровно в тот момент, когда девочка, ужасно похожая на мальчишку, замахнулась ржавым гвоздём над Прыщом, проговаривая: — Ты больше не будешь никого обижать, понял меня?! А иначе этот гвоздь.! Но, не успела она договорить, Прыщ набросился на неё, и новенький даже моргнуть не успел, как он напоролся рукой на тот самый гвоздь. В ту же секунду на глаза легли ладони Шума, которые он тут же попробовал снять, но, к удивлению, руки у маленького друга действительно были сильные, так что мальчик очень скоро перестал сопротивляться. Он только слышал детские крики вокруг. — Убийца! Убийца! — Она убила Прыща! — Прыщ умирает! Умирает!!! Крики не затихли даже когда послышались голоса взрослых. Сфинкса и той старшей… — Сфинкс, мне жаль, что так вышло. Правда, я пыталась разнять их… — Не волнуйся, ты делала, что могла.

***

Уже в Доме было невозможно тихо. Новенький плёлся по коридору, а вместе с ним и Шум, туда, где, предположительно, сидели все участники происшествия. Дойдя до учительской, они увидели трёх мальчишек, двое близнецов-друзей Прыща, Плакса и Вакса. А напротив них — тот самый мальчик, которого он пнул с горки. Его было нетрудно запомнить: у него были очень длинные тёмные волосы. Новенький несколько раз видел, как их дёргают со всей силы, пробегая мимо, а, когда тот плакал, обзывались Соплёй. В конце концов, возможно, это и есть его кличка? Сопля, взглянув на подошедших, выпрямился, и, заметно посмелев, спросил у всхлипывающих близнецов, которым, видно, тоже досталось: — Ну, что, плаксы, доигрались? Прыща поколотила девочка, и вас теперь никто не боится! — Молчал бы! — взвизгнул Плакса. — И сам ты Плакса! — вторил ему Вакса. — Вообще-то, — новенький топнул ногой. — Никакой он не Плакса. И не Сопля! Потому что, если обижать, то любой заплачет! И теперь вы тоже, сидите, хнычите! — Да, хнычем, Плакса? — спросил у брата Вакса. — Точно, Вакса. Наверное, новенького мало поколотили, вот он и борзеет, — вытер нос Плакса и нагло ухмыльнулся, отчего мальчик насупился, но Сопля вдруг, с немного дрожащим голосом, выпалил: — Вы вот вообще… глупые клуши! — и одновременно с ним, Шум высунул им язык. — Клуши?! Разозлённые близнецы встали, как и Сопля, и новенький уже думал, придётся драться, но тут дверь резко открылась, и оттуда высунулся Сфинкс: — Хватит! Прекратили, всё! Не можете даже в коридоре посидеть без драк? Все внутрь, живо! Новенький испугался. Когда Сфинкс встретил его, и когда они немножко ещё поговорили, он казался очень добрым, а тут он очень, очень страшно кричит, да так, что все сразу замолкли и послушно пошли в учительскую. Было страшно… вдруг он теперь всегда будет таким злым? Новенький с колотящимся сердцем зашёл внутрь. Все дети сели, кроме него и Шума, что закрыл за всеми дверь, и они стояли и смотрели на мужчину внимательно. А новенький готовился. — Сядь, — спокойной сказал Сфинкс, кивнув на остальных детей. Набравшись смелости, мальчик выпрямился. — А я… не хочу! И вот, что хочу сказать! — новенький решительно настроился, расправил плечи и начал: — Когда я вчера зашёл, Прыщ сразу же поколотил меня, вместе с ними! С Плаксой и… и Ваксой! — Клевета! — завизжали сразу же близнецы. — Нет! Не клевета! Видите, у меня синяк! — новенький повернул голову той стороной, где был виден синяк. — И ещё Прыщ пнул с горки Соплю ногой! И там та девочка из старших видела… а потом, за него заступилась она! И если Прыщ поранился, то поделом ему! Потому что он всех уже обидел! — Неправда, неправда! — Вообще-то, правда, — подтверждала та самая девочка. Худенькая, гораздо тоньше Шума, и бледная, с короткими иглами на голове она была больше похожа на мальчишку, чем на девочку. — Я бы не нападала на него просто так! Он сам напросился! — Он правда пнул меня, в спину… — подал голос Сопля. — И он и до этого меня дразнил, а Плакса и Вакса ему всегда помогают. Сфинкс молча вздохнул и посмотрел уже в сторону новенького с Шумом. Он кивнул на второго, и кудрявый мальчик вышел, после чего мужчина наклонился к самому его лицо и проговорил по слогам: — Рас-ска-жи. Шум вздохнул и, отойдя на шажочек от него, стал что-то показывать руками. Это выглядело так необычно и плавно… и так непонятно. Новенькому хотелось увидеть ещё немножко, и, возможно, научиться так же, но это, казалось, было вовсе невозможно. Точно говорить руками, как Шум, у него не получится. Когда он закончил, Сфинкс прикрыл глаза. — Хорошо, спасибо. Вы ведь с Шумом целы? — Ага! — ответил новенький. — Тогда вы можете идти. А остальные, — он повернул к ним голову. — Останутся. Выйдя из учительской, Шум очень плотно закрыл за другом дверь и сразу же подбежал к нему. Он был, кажется, счастлив — а от чего? — Чего ты такой радостный? — спросил он, но, осознав, что ответа не получит, тяжко вздохнул. Сегодня был плохой день, синяк всё ещё жёг, и он не рассказал Сфинксу, но сегодня его снова побили, и нужно тоже было сказать, но у Прыща и так будут проблемы. Хотя, казалось, что это не изменится, ведь от него многие получают, и многие его всё равно будут боятся. И это было грустно. А ещё грустнее было от того, что общаться не с кем, а за ним всё таскается Шум. Он же не говорит, только руками, не играет, и очень больно сжимает запястье. Но даже если он скажет не идти за ним, он не поймёт и будет идти и идти… И вдруг стало стыдно. Ведь мальчик мог всё это говорить вслух, но Шум бы не узнал об этом. И, наверное, о нём много кто так говорит, а он думает, что они друзья, и узнаёт всё очень поздно, когда его уже обидят или перестанут на него обращать внимание. Наверное, Шуму одиноко, как и ему, и поэтому он ходит за ним по пятам… а он вот так. — Шум! — новенький повернулся к нему, решившись. — Давай дружить! Шум, глядя на него, наклонил кудрявую голову набок, а новенький стал думать, что делать. Вспомнив, как с ним говорил Сфинкс, он подошёл к нему так близко, почти прислонившись лбом к лбу, и проговорил по слогам: — Да-вай дру-жи-ть! Шум ещё мгновение постоял, а потом громко ахнул и очень широко улыбнулся, после чего очень часто закивал головой, звеня двумя подвесочками на шее. — Ты чего так! — посмеялся новенький, а затем посмотрел на его подвесочки. Это был какой-то маленький железный ключик на верёвочке и зелёный камушек. — Ух ты… Заметив восхищение друга, Шум улыбнулся ещё шире, и, схватив его за руку, вдруг потащил за собой, вдаль коридоров, не обращая внимания на то, что тот не поспевал за ним и, постоянно спотыкаясь, замедлял их движение. Запястье болело, но это было и хорошо. Это означало, что они теперь друзья, а боль в руке можно и потерпеть. В конце концов, мальчики добежали до одной, среди многих, дверей, через которую слышался чей-то недовольный женский голос. Шум, присев, сразу же заглянул в замочную скважину, а новенький решил прислонить к двери ухо. — Ничего не ешь, не пьёшь… ты хоть разговаривай периодически! Но в ответ тишина. — Ай, чёрт с тобой… дрянная девка. Послышались приближающиеся шаги, а Шум вновь схватил ничего не понимающего друга за руку и спрятался с ним за открывшейся дверью. Как только из неё вышла женщина в белом халате, они зашли, заперевшись, благодаря Шуму. Им открылась блеклая комната, такая белая, что болели глаза, как болят от снега ярким зимним днём; белая, как простыни свободных кроватей по обе стороны от той занятой, в середине. В ней же, как в некой зимней сказке, лежала девушка, одна из старших. Она выглядела так, словно была совсем не из этого мира: глаза её смотрели будто не на мальчиков, а сквозь них, на что-то внутри них самих. Сначала на одного, рыжего новенького, а затем на другого, они двигались, хлопая своими длинными ресничками-паутинками. — Братец-Шумик пришёл, — с улыбкой говорила она, и новенькому показалось, что голос её доносился не от неё, а откуда-то сверху. — И друга привёл. Пока она говорила, она что-то показывала двумя своими руками, иногда и одной, правой, держа её возле своих пересохших бледных губ. Шум, позвенев, помахал ей, а после счастливо подскочил к ней, укладывая затем на кровать руки, а на них же голову. Девушка тут же стала перебирать в пальцах его маленькие кудряшки, и новенькому показалось, что они были братом и сестрой. Он тут же почувствовал, что ему стоило бы пойти, но вдруг старшая подозвала его свободной рукой. — Подойди, дружочек-огонёчек, я не обижу, — вдруг раздался её голос сзади, будто слегка похлопывая мальчика по спинке. Подгибая свои не совсем ходячие ноги, он подошёл к ней, оттянувшей одну из прядок Шума, как пружинку, пока новенький смотрел, немного напуганный тем, что её голос исходил непонятно откуда, и что её глаза смотрят именно так, и так необычно, что от этого захотелось спрятать свой взгляд внизу. — Здравствуйте… — проговорил себе под нос он, глядя на старые кеды. — Дружочек-огонёчек, ты в своей обуви давненько прыгаешь, а здороваешься лишь сейчас? Некультурно это, милый, они убегут от тебя, ой, убегут… Смутившись, мальчик поджал губы и посмотрел на девушку. Она ведь точно смеётся над ним… ну разве не понятно, что он здоровается с ней, а не с кедами? — Я Вам… — тихо-тихо произнёс он, стараясь глядеть теперь ей в глаза. — Здравствуй, — теперь голос исходил от неё, и, накрутив прядку младшего на палец, она глубоко вздохнула тонким носом, закрывая глаза. — Мальчишки, зачем же вы дерётесь? Нехорошо, ох, нехорошо как… но, возможно, это воспитает вас сильными… но вы берегите друг друга, тогда станете гораздо сильнее. Не за чем биться… Её рука теперь зарылась в густые волосы Шума, и тот от удовольствия закрыл глаза полностью, расслабляясь и укладываясь больше на щёку. Шум совсем не боялся её, что вызывало в мальчике удивление: она же странная… а ему всё нипочём! И его совсем не пугают ни её глаза, ни паутинки вокруг них, ни бледная рука, что уже говорить и про голос, говорящий то там, то тут… — Но мы не дрались, — возразил мальчик. — Это были Прыщ и его друзья, Плакса и Вакса! Потом они Шума толкнули, а потом… — Тш… — она прижала длинный указательный палец к губам. — Я знаю, дружочек, я всё это знаю. И я знаю, что ничего не вечно. И это пройдёт… и эта комната пройдёт… Она задумчиво огляделась. — Пройду и я… Другие останутся, а я пройду, да друга заберу… — Кого же? — ахнул мальчик. — И куда вы пойдёте? — Тебе это пока не надо знать, дружочек. Вы слишком маленькие, вам нужно подрасти, и тогда вы всё увидите и узнаете… Он помотал головой. — Но кто Вы? — Я… — она вздохнула, поднося глаза к потолку, и её голос вновь доносился сверху. Наверное, Шум это чуть-чуть и услышал, так как он тоже поднял голову и взглянул на старшую, будто ловя каждое её слово, — Кто же я? Откуда я? Оттуда ли, с того окна? Или с той двери? Она вновь вздохнула, и голос вернулся к ней, но вдруг она резко повернула голову к рыженькому. — А ты знаешь, кто ты? — её глаза светились, как будто она вдруг что-то должна была сделать, успеть что-то сообщить, нечто важное. А ребёнок не знал, что и говорить. Он никогда не задавался этим вопросом, кто он, не думал даже, ведь это, вроде как, понятно, но теперь стало не очень. — А я не знаю, — сказал честно он. — Я мальчик, я здесь только два дня, и у меня есть друг Шум и враг Прыщ. Я не люблю свои ноги, они глупо подгибаются, и мне неудобно ходить… — Ноги твои неглупые, они часть тебя, — возразила девушка. — Люби и цени их, как собственное имя. — Но… у меня его, кажется, нет… — Не страшно, — улыбнулась она. — Оно будет. Теперь ты Барашек. Мальчик вдруг ойкнул. Неужели, его назвали? Но ведь не Дом назвал его, а девочка. Считается ли это? — Ой… — рыженький немного подумал. — А как же это узнают другие? — Всё просто, — сказала она. — Представляйся всем как Барашек. Если спросят, почему, говори, что так тебя назвал Шелкопряд. Барашек ахнул от удивления. — Вы, получается, Шелкопряд? — Может быть… — произнесла девушка, и вдруг её голос зазвучал со всех сторон. — Меня можно называть так, а можно и по-другому, и третьему… но меня чаще всего зовут Хипп. Запомни это, дружочек. — Ой… хорошо… — Уже поздно, братики, — сообщила она, глядя в зашторенное окно. — Идите, для вас уже приготовили место пошире… пошире, для ваших крылышек… Она ещё несколько раз почесала голову Шуму, как бы говоря, чтобы он вставал. Мальчик напоследок обнял сестричку, и Барашек в этот момент не мог не улыбнуться. Пусть ему и было страшновато находиться рядом с Хипп, самое главное, чтобы друг был рад. А всё остальное, даже страшное, было не важно. И они вышли…

***

Дом — это стены, сотканные из миллиона недосказанных слов и не услышанных историй. Это осыпающаяся на треснувшую плитку штукатурка; это облупившаяся побелка на подоконниках. Это уставшая от зноя пчела, открытая форточка и развевающаяся шторка. Говорят, что за ней на самом деле стоит призрак… Дом — это холодный, сырой камень, стоящий незыблемо на солнцепёке. Это блестящие камушки, которые можно обнаружить в асфальте и постараться достать. Это засохшая земля протоптанных тропинок. Это заросли крапивы у забора, прячущие лазейки для бродячих собак, ищущих еды и ласки. Это молодые и хрупкие деревья, высаженные недавно новым директором, чтобы, спустя время, они выросли… Дом — это пустые коридоры и крики вдогонку убегающей в растворяющую их тишину девочки… Она бежала, улыбаясь хорошим новостям. За её проделку ничего не будет — ей повезло, что она девочка, и многое сходит ей с рук, как раз из-за этого. Даже обвинения в покушении на убийство… Джонс добежала до девичьей комнаты и резко открыла дверь. — Бабайка! — крикнула она внутрь, ища глазами свою подругу, но вместо неё только услышала девичьи визги. Все они исходили с верхних кроватей, так как их заняли с криками и боем, а всем остальным приходилось спать внизу. Джонс не жаловалась, но было обидно, что это считалось чем-то плохим. — Ты, блин! Стучись! Мы всё Лозе расскажем! — пищала девочка на одной из таких «царских» кроватей. Она была какой-то маленькой для них. Возможно, поэтому, как слышала Джонс, к ней все обращались как «Букашка». Они любили Лозу, потому что она была красивой и одной из старших, а ещё потому, что она сидела с ними вместо частенько злых воспитательниц и нянечек. А Джонс в это время специально убегала к другим старшим, ещё и прихватывая с собой теперь Бабайку. — Да, да, рассказывайте, — она закатила глаза и захлопнула за собой дверь. — Так где Бабайка? — В шкафу прячется… — буркнула под нос вытянутая лицом девчонка, вновь утыкаясь практически тем же самым длинным носом в книгу. — Спасибо, — бросила Джонс и поморщилась. Весь пол был завален ношенной одеждой, кроссовками, журналами и игрушками, и тех далеко не мягких и совсем не красивых, так что путь к шкафу ей приходилось преодолевать, перепрыгивая на просветы пыльного пола, стараясь балансировать на одной только ноге. Девочки, несмотря на причитания воспитательниц, что были в отпуске, были очень неаккуратными, и, наверное, по одежде можно было бы понять, кто является её хозяином, но Джонс практически никого из младших не знала, только Бабайку, с которой они часто крутились вокруг старших, конечно же, с подачи подруги. Последней, конечно, приходилось к ней присоединяться, и она просто стояла в стороне, занавесив лицо волосами, как шторками. Джонс её не винила, ведь она тоже хотела бы так пугать людей, ради забавы, особенно старших парней и получить такую же кличку. Но так же ей хотелось бы, чтобы подруга, хотя бы немножко, да пыталась вместе с ней играть, ведь одной совсем скучно. — Бабааайка! — протянула Джонс, подходя к шкафу. Постучавшись, она резко открыла дверь и увидела, как за рубашками и футболками стоит Бабайка с одним-единственным открытым от волос глазом. — Давай вылезай! — У нас что-то случилось? — спросила подруга, раздвинув руками вешалки и сбивая ногами мешавшие вылезти коробки. — Случилось! Да ещё как! Ну вылези, скорее, скорее! — куцая, тоненькая девочка, схожая с мальчиком, прыгала на месте от нетерпения и даже некоего счастья. Кажется, её ноги могли вот-вот сломаться от очередного прыжка, а руки от того, что скоро заденут дверцы шкафа. Стараясь не допустить этого, Бабайка закрыла его, даже не убрав с пола скинутые ею же вещи и взяла Джонс за руку. За волосами не было видно выражения её лица, но, кажется, подруга была удивлена её действиями, отчего Бабайка не могла не улыбнуться. — Показывай теперь, раз начала, — улыбаясь, проговорила она, а Джонс уже пулей выскочила с ней из комнаты. — Эй, а кто уберёт.! — Да там мало показать! Надо рассказать, и вообще! — восклицала Джонс, не обращая внимания на крики, и дверь за ними захлопнулась. — Драк клык потерял! Это надо увековечить! — Где ты только набралась этого? — спросила Бабайка, оглядываясь по сторонам в поисках свободного места для творчества неугомонной подруги. — Где-где. В сковороде! А я, вообще-то, должна добиться этого! — топнула ногой Джонс. — Чего же? — Смены клички Драка, конечно! Без лишних слов, девочки отошли подальше от дверки и прошли к довольно чистому месту на стенах. Там было не так много надписей: в основном из-за того, что старые когда-то закрашивали в несколько слоёв краски, но, когда слова снова проявились, остальное решили больше не трогать, и поэтому там остались забавные, на взгляд Джонс, обрывки фраз:

»…ости ломят!»

»…памтыр штолб…»

»…ая…» Но сейчас девочек интересовало больше то самое закрашенное место, где можно было бы развернуться на самую широкую ногу, как они, а по большей части Джонс, выражались. — Итак… — протянула Джонс, вырисовывая кривоватые буквы на стене. Спустя время, она отошла. — Вуаля! Бабайке открылась надпись, неровная и с такими же неровными, кривыми-косыми буквами, местами перепутавшиеся друг с другом, отчего сначала было трудно прочитать, однако, привыкшая к почерку и письменным привычкам подруги, она быстро разобрала написанное на стене:

БбеЗззубЫЙ ДРАК ПОетрля КЛЫК

— Беззубый Драк потерял клык, — прочитала Бабайка, раскрыв на секунду свои волосы-шторки, чтобы прочитать чуть лучше. — Так вот, какую кличку ты ему хочешь. — Ну, а что! Ты представляешь, как Паук его лупасит, что он аж четвёртый зуб потерял! — Четвёртый? — удивилась Бабайка. — Интересно тогда, почему он ещё не вставил золотые на замену. — А зачем, если ему и так их выбьют? — на это девочки посмеялись и побежали дальше, вместе, по коридорам, и в этот момент им казалось, что они быстрее всех на свете. Они завернули за угол, и Джонс осторожно протянула сжатый кулак Бабайке. Та чуть склонила голову, пытаясь понять, что там может быть, кроме слегка торчащего ржавого гвоздя. — Что это? — спросила Бабайка. — Это… — шептала Джонс, раскрывая ладошку. — Гвоздь! — Ух ты, — совершенно не впечатлилась девочка. — Гвоздь. — Да ты смотри!.. — Джонс протянула его ещё ближе, сразу ей под волосы, чтобы Бабайка разглядела его хорошенько. — Видишь? Там кровь Прыща! — Фу, — Джонс не увидела, но подруга поморщилась, убирая голову от гвоздя на её ладони. — Я не видела, что там было, но все на взводе. Ты всё-таки заколола его? — Ну… — Джонс почесала затылок. — Слушай! Он сам нарвался, вообще-то! Ты видела, как он того мальчика пнул? — Видела, — кивнула Бабайка. — Вообще-то, он всех так, а ты первая, кто наподдала ему. — Вот! Никто до меня, а я.! — Джонс очень высоко и горделиво задрала подбородок. — Вот как я его! Он просто уничтожен! — Но не убит, — улыбнулась Бабайка. — Да нет, конечно, что ему будет! — Джонс развела руками. — Ни-че-го-шень-ки! Девочки дружно посмеялись и, сразу же найдя новое место для своих «летописей», взяли по маркеру. Первой в этот раз написала Бабайка.

«Беззубый Драк потерял клык».

— Ну! — протянула Джонс. — Это ж слишком мелко, и не видно вообще! Давай я! И, вооружившись своим ярко-красным маркером, она вырисовывала буквы:

ДрАК остАлСя БЄЗ ЗУБОВ!!!

— Вот так другое дело! Та-дам! — Джонс закрыла колпачок, и, не успела Бабайка ответить, как вдали коридора послышался голос старшего: — Мелочь, вы что тут творите? — Ой! — синхронно ойкнули девочки и побежали прочь, так и не узнав, что это была та самая причина, по которой Драк всё время терял свои зубы. Это был парень, достаточно высокий и худой, в одной только жилетке, волосы уложены в длинную прямую чёлку. Длинные, почти по колено, кожаные ботинки, стучали по полу, слышимые даже в конце коридора. Подойдя к надписи, он свистнул. — Хах, ну и дела, — посмеявшись, Паук пошёл дальше, к лестнице на третий, оставляя за собой следы песка и отсохшей грязи с остатками жухлой листвы. Сегодня плохой день…