Импульс

Утро выдалось тусклым, как будто само солнце отморозило себе лицо и теперь светило неохотно сквозь марлю облаков. Зимой окна детдома никогда не бывали чистыми — на них застыл многолетний налёт пыли и детских отпечатков, тянущихся к мифической свободе за стеклом. Воздух пах чем-то сгоревшим — то ли пылью от батарей, то ли остатками вчерашней каши в столовой. Серёжа проснулся раньше Вадима и Олега, но лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к отвратному сонному храпу и шороху одеял. Всего два парня помимо него в этой тусклой коморке, а звуки напоминали ему хоровое дыхание гигантского зверя, в утробе которого он жил уже много лет. Он не любил декабрь в "Радуге". Здесь декабрь превращался в парад притворства — суета, бумажные снежинки, крики воспитательниц: "Давайте, дети, праздник же!". Но внутри — та же серость, только с пёстрыми блёстками. Каждый год одно и то же: ставят ёлку, включают радио, где голосом липким, как варенье кто-то говорит про “чудеса под Новый год”. Серёжа всегда хотел выключить звук этому миру, укутаться в мимолетное праздничное мгновение под бой курантов и отправиться назад в детство в настоящий праздник. С мамой. Сегодня его выдернули в школу раньше — "к Игорю Николаевичу". Он уже знал, что это значит: час смотреть на мужчину в свитере, который умеет молчать так, что самому становится то неловко, то каким-то волшебным образом хорошо. Методику терапии психолога Серёжа так и не понял. Иногда он называл Игоря Николаевича "человеком с лицом спокойной катастрофы", но отчего-то эта катастрофа смогла помочь держать себя в узде последние несколько месяцев. Он шел туда, засовывая руки в карманы куртки, в которых перекатывались мелкие кусочки льда. Снег под ногами скрипел безрадостно, не как в кино, где звук чистый и праздничный, а как уставшая резина, усыпанная чем-то мелким, что мерцало в глазах. У ворот пахло дымом и мандаринами — дежурные продавщицы уже открыли киоск, и даже запах радости казался поддельным, как игрушки из дешёвого пластика. Может быть, на Серёжу накатило то самое притворство, что и витает в воздухе "Радуги". Хоть запах огня и не нравился Серёже, вызывая горестные воспоминания, но запах бенгальских огней был одним из ключевых моментов чего-то теплого и радостного в Новый год. Словно в нем самом загоралась такая же яркая искра, что надеется на вечное дефиле в славе и радости, но каждый раз оставался лишь дым из палочки и запах той самой бывшей искры. В кабинете Игоря Николаевича было тепло, даже слишком — воздух стоял тяжёлый, как выдох перед ссорой или затхлая кладовка. Серёжа сел, не дожидаясь приглашения, вытянул ноги вперёд, будто хотел занять собой всё пространство и не дать словам пролезть между ними. — Рад, что ты пришёл, — тихо сказал Игорь Николаевич. Серёжа усмехнулся, но не ответил. Лишь скосил глаза на стол, где ровно лежала стопка тетрадей, карандаш и чашка с остывшим чаем — словно вся жизнь мужчины помещалась в три предмета. — Скоро Новый год, — продолжил тот, перелистывая листы бумаги. — Хочу предложить тебе небольшую задачу. Легкая улыбка тронула губы мужчины. Серёжа поморщился. Он не любил “предложения”. За ними обычно скрывалась какая-нибудь воспитательная ловушка, что затягивала так сильно, словно в пучину. — Снова писать сочинение про мечты или писать как хочу вспороть тех, кто раздражает меня? — спросил Серёжа лениво, искоса глядя на стопку возле глобуса. — Нет. Сделай подарок. Сам. Для кого-то, кто тебе важен. Это не сложно с точки зрения науки, но сложно для тебя. — Подарок? — Серёжа хмыкнул. — Могу подарить кому-нибудь свою усталость и ненависть, они у меня в избытке. Игорь улыбнулся почти незаметно, но не отступил: — Не сарказм, Серёжа. Руки должны помнить доброе движение. Пусть это будет что-то простое. Сделай и подари. Сережа хотел возразить, но в груди вдруг сжался ряд вопросов. Язык их спрашивать не повернулся. Казалось, что эти вопросы уже предательские сами по себе. В голове вспыхнуло лицо — грубое, усталое, с прямыми бровями и тёплыми глазами. Олег. Он ненавидел то, как быстро это имя приходит на ум. Ненавидел, что так легко ведётся на такой глупый соблазн в виде лёгкой улыбки Олега. Серёжа кивнул. Просто, чтоб от него отстали. — Ладно. Что-нибудь слеплю. Из снега, например. Всё равно растает. Игорь ничего не сказал. Только посмотрел на него — тихо и долго. Так Игорь Николаевич смотрел на Серёжу тогда, когда не верил его словам, но верил в него и возможность. Серёже захотелось выругаться, но он лишь отвёл взгляд, прикусив штангу на языке. К вечеру в детдоме началась ежегодная кутерьма: младшие таскали коробки с игрушками, воспитательницы суетились, кто-то распутывал гирлянды, кто-то искал конец скотча, одаряя пространство ужасным скрежетом. Звук шагов по коридору гудел, как старое радио. Серёжа стоял в стороне, наблюдая, как девчонка из младших вешает на ёлку перекошенную звезду. От блёсток болели глаза. Уже выворачивало. Начало декабря вознесло великие надежды и мотивацию на весь последующий год, но к началу торжества, вся былая уверенность будущего нового года как всегда улетучилась. Серёжа уже был не удивлён. — Серёж, помоги закрепить гирлянду, а? — крикнула старшая воспитательница, женщина с вечной усталостью в голосе. Он нехотя поднялся, взял коробку и пошёл к пышной, слегка косой ёлке. Игрушки в руках казались чужими — стеклянные сердца, шары с трещинами, колокольчики, потерявшие звон ещё лет пять назад. Он привязывал гирлянду, не глядя. Думал о том, что, наверное, в каждой вещи, которую трогаешь, остаётся отпечаток усталости. Дети смеялись, спорили, бегали с ватой, делая “снег”. Серёжа ловил обрывки разговоров, запах дешёвых мандаринов, звук лопнувшей лампочки. Всё это складывалось в одну картину — шумную, искусственную, будто кто-то рисовал праздник для слепых. Он поймал себя на том, что слушает, как сквозь окна проносится ветер — длинный, как чужая дорога. Внутри всё гудело этим ветром. Олег появился позже, в дверях спортзала. Высокий, с расправленными плечами, но с усталым взглядом человека, который слишком рано понял, что обещания — это бумага. Он помогал младшим, таскал коробки, ругался тихо, но добродушно. От его присутствия в комнате будто стало теплее, но Серёжа сразу ощутил раздражение. Ему не нравилось, как организм предательски реагирует: мышцы напрягаются, сердце бьётся, как если бы внутри поставили ловушку. — Гляди, чего принесли! — Олег показал на коробку с новыми лампочками, ухмыляясь. — Сказали, настоящие, не китайские. — Ну, наконец-то праздник не "взорвётся", — прыснул Серёжа. — Будешь помогать? — Размечтался. Но через пару десятков минут Серёжа всё-таки подошёл. Потому что проще делать, чем стоять без дела. Проще притвориться, что праздник будет настоящим, чем угасать в собственном море тоски. Потому что от молчания рядом с ним мир казался не таким кривым. Они вместе прикручивали лампочки, и между ними тянулась странная тишина — не враждебная, но плотная, как дым. Олег иногда что-то говорил — про провода, про мусор, про завтрашний утренник. Серёжа отвечал коротко, без интонации. Но мысли не умолкали. Он не понимал зачем он здесь, зачем всё так сложно, зачем от голоса Олега внутри делается чуть теплее, чем нужно? Когда ёлку наконец включили, зал на секунду ослеп. Свет ударил в глаза, стеклянные шары засверкали, дети закричали, кто-то хлопал в ладоши. Серёжа стоял в стороне, прислонившись к стене, и чувствовал, как пульс бьёт в висках и глотке. Казалось, что этот праздник придумали специально, чтобы проверить, сколько света может вынести человек, прежде чем треснет, но привыкнув к мерцанию, Серёжа смог разглядеть шарм старых украшений и ёлки. Под плоть, к ядру его серых чувств прокралась мимолетная радость. Он ушёл, когда начались танцы. В комнату, где тихо. Сел за стол, достал из ящика старые ключи, кусок кожи или плотного дерматина, желтую нитку. "Руки должны помнить доброе движение” — звучало для Серёжи как из книжки, которую пишут для наивных. Отчасти таких, как он. Но пальцы сами потянулись к ножницам, нитке и жалкому куску искуственной кожи. Механика будто спасала Серёжу от мыслей то тревожных, то постыдных. Что-то внутри упрямо твердило, что это ребячество, что он глупый и наивный ребенок, каких ещё поискать. Серёжа плёл что-то из старого лоскута кожи. Разрезал его криво, шершаво, без аккуратности. Хотелось как можно меньше чувств вложить в эту несуразицу, но не получалось. Он сцеплял кольца, пока на фалангах пальцев не выступили белые просветы костей. Получалось два одинаковых брелока. Один он задумал для себя, нацарапав ножом букву размашистую "С". Серёже казалось, что так он будет выглядеть и чувствовать себя менее глупо. Второй он приготовил для Олега с такой же выцарапанной буквой "О". Хотя мысль об этом раздражала сильнее, чем холод в комнате. Снег за окном шел уже стеной, небо было низким, как потолок темницы. Он слушал, как ветер трёт стёкла, и думал, что, может быть, всё это — его способ сказать что-то, чего он не умеет формулировать и чего боится прочувствовать в полной мере. Когда работа была закончена, он разглядывал брелоки долго. Металл блестел неровно, кожа была шероховатой. На ощупь — тёплая, будто живая. Пальцы пахли железом и мылом, которым Серёжа намечал место сгиба. Он сунул обе побрякушки в карман, выключил свет и лёг. За стеной кто-то смеялся, кто-то пел. А он смотрел в потолок и чувствовал, как внутри растёт какое-то непонятное, вязкое беспокойство. Не страх и не радость — что-то между, как снег перед бурей. — Подарок. Подарок, мать его. Кому это вообще нужно? — недовольно бурчал под нос Серёжа.