Импульс

С начала тусклой осени пролетели несколько месяцев. Пейзажи сменялись мгновенно: падшие сухие листья дополнял серый, навевающий головную боль, дождь. Затем шел мокрый, иногда крупный, с белоснежными хлопьями, снег. Серёжа старался следить за здоровьем лучше. Минувшие осенние недели, прикованные к ужасному матрасу с врезающимися пружинами прямо в ребра Разумовского, навевали ещё более отвратное чувство прокрастинации и захлёбывания собственного "Я" в таких же угрюмых четырех стенах "Радуги", как и погода за деревянным, в облупленной белой краске на раме, окном. Серёжа, конечно, взял себя в руки настолько, насколько это возможно. Денежные запасы, заработанные дешевым готовым домашним заданием на тот момент кончались, но на руку сыграла зима и зимние каникулы. Закрытие первого школьного полугодия, контрольные работы и проекты принесли возмещенный ущерб в качестве денег. Это не могло не радовать. Несколько раз на дню у Серёжи закрадывалась мысль о том, чтобы сделать себе новогодний подарок за все старания, треплющие его нервы уже не первый год. Может, Всевышний останется милостлив и подкинет недорогую модель ноутбука или что-то в этом роде на "Юнона". И всё же, конец декабря приближался, настроение поднималось, как и осознание того, что экзамены и поступление не за горами. А значит — мёртвая хватка Петербурга наконец ослабнет и Серёжа пустит свои корни в грунт Первопрестольной. Переслушивая монотонную речь, выдавленную Ольгой Анатольевной в пятый или десятый раз за последние несколько уроков про бедолагу Акакия Акакиевича, что сталкивается с холодным, раздражающим равнодушием и ехидной насмешкой со стороны окружающих. Его жизнь до глупости трагична и бессмысленна. Проводя параллель, Серёжа даже несколько раз сравнивал главного героя с собой, но правила в мире Разумовского вторили одно: "каждый сам за себя". — Разумовский! — язвительный тон Ольги Анатольевны вонзился острием в уши, заставляя вынырнуть из мыслей и наблюдений за кружащимися за окном пушистых и не очень снежинок. — Разумовский, может скажешь хоть о проблеме произведения? — Гоголь поднимает проблему в "Шинель" о духовной бедности и отчуждения личности, — на выдохе проговорил Серёжа, опрокинув взглядом класс. Уроки пролетели так же быстро, как и минувшие дни, словно сутки длились не пару десятков часов, а пару десятков минут. Зима нравилась Серёже, но ещё она так же плевалась сгустками воспоминаний о детстве, о каждом прошедшем "Новом годе" в "Радуге". Всем нутром он ощущал, что конец этому близок. Иногда эти чувства вызывали искры счастья и предвкушения на коже. Разгорался такой же искрящийся, теплый огонь в груди. Успеваемость и оценки в школе доказывали, что он на верном пути для получения того самого "счастливого билета", надеясь, что он в один конец. Но что-то внутри перекрывало эту уверенность, внушая сомнения. А теплые чувства ставились на паузу, заставляя испытывать одну пустоту и горечь раздражения от каждого человека, появившегося на его пути. Серёжа хотел бы смешать это просто с причиной особенностей его характера, как твердили предыдущие психологи, но Игорь Николаевич, настоявший на регулярных занятиях, вколачивал в голову Разумовского совсем другое. Сначала Серёжа сопротивлялся. Месяц точно. Но что-то в нём надломилось, словно его душу, самого его изнутри смогли разглядеть, расковырять потаённое. И все внутренности этой души казались черными, полусгнившими в зияющей дыре. Это был не характер. Игорь Николаевич работал над этим. Порой Серёже казалось, что за столько лет ему действительно повезло встретить профессионала в своём деле. Язык парня больше не поворачивался называть Игоря Николаевича мозгоправом, но и глупо, почти вслепую, доверять ему он тоже не мог. Прогулочным шагом Серёжа плёлся по парку, наслаждаясь малахитовыми елями, покрывающимися покрывалом снежным. Мороз остудил снова забитую мыслями, словно до краев переполненную чашу, голову. Присев на качелю, он оторвал ноги от пола, покачивая корпус из стороны в сторону, набирая скорость. Легкий скрип не раздражал, в какой-то степени успокаивал и заполнял тишину. Синие глаза Разумовского устремились на серое, невзрачное небо. Снег мелкой оспой покрывал лик и пламенные волосы Серёжи. Ему хотелось забыться, застыть на мгновение и почувствовать, как оно растягивается медленно и сладко, словно мёд. — Сергей, — бархат голоса выдернул парня из невидимых наслаждений. — Игорь Николаевич, здравствуйте, — хотел было Серёжа выпрямить ногу, дабы приостановиться, но рука мужчины преуспела в этом, останавливая его полностью. — Зачем мерзнешь? Давай подвезу. Серёжа не стал отказываться, лишние двести рублей, наверняка завалялись в кармане джинсов. Кожаный салон "Камри" приятно скрипел под весом в тишине. Ехал Игорь Николаевич не быстро. Серёжа подметил, что даже автобус будто едет быстрее и если он дошел бы пешком, то еще и на горячий ужин успел бы. — Ты можешь просто быть, без "должен", Сереж, — спидометр сошел на ноль. Машина встала где-то на обочине под теплым светом фонаря. — Не понимаю вас, Игорь Николаевич. Нахмурив брови, Серёжа уставился в запотевшее окно, протерев его тыльной стороной ладони, открывая себе небольшой обзор на лавочку в темноте, усыпанную снегом. — Твои результаты. Я рад, что ты решил регулярно посещать приёмы. Даже выполняешь задания, — тяжело вздохнув, мужчина ненавязчиво взял в руки холодную ладонь Серёжи. — Но, пойми, чтобы добиться результата, ты должен согласиться на усиленную терапию. — Усиленная терапия? Вы из ума выжили? — выпалил Серёжа, нервно усмехнувшись. Недовольство растеклось по телу, казалось, вены лопнут, и вовсе не кровь в них, а настоящая лава, но свою ладонь от психолога он так и не убрал. — Я на психа похож или на кого? — Серёж, не воспринимай всё в штыки. Ты помнишь, о чем мы говорили? — с надеждой Игорь Николаевич взглянул в глаза юноши, ожидая услышать ответ. — Не стоит скрывать уязвимость за агрессией. Ты ведь приходишь к хорошим результатам по моей статистике. Неужели ты хочешь, чтобы всё это сошло на "нет"? Уже становилось тошно. Не от терапии, не от того, что его открыто считают агрессивным подростком, нуждающимся в помощи. Становилось тошно оттого, что он позволил себе стать таким, каким в детстве боялся быть. Не злодей, не герой, а просто заноза, не несущая в себе важной роли в жизни. Заноза, несущая в себе лишь тяжелую ношу, позволяющую тонуть в собственной желчи уязвимого и слабого человека. — Спасибо. — За что? — сжав ладонь Серёжи, недоумевал Игорь Николаевич. — Я не знаю. Дорога домой оказалась быстрее. Оказалось, Игорь Николаевич умеет водить и выше пятидесяти километров в час. Сумерки прокрались и в холодные коридоры "Радуги". Дописав последнее задание по математике, Серёжа, наконец, выпрямил спину. Услышав как прохрустел позвоночник, он блаженно "ойкнул", откидываясь на подушку. С младшей школы привычка делать все задания на кровати так и осталась с ним. Благо, ел Серёжа всегда за столом, чему был безмерно рад. Глядя на другие постели, с одеялами в пятнах от чая и в крошках от бутерброда, Разумовский понимал, что стремление быть похожими на них не появлялось. Перед устрёмленными в потолок глазами всплыла картина светлого салона и настойчивость Игоря Николаевича. Серёжа понимал, что доля правды в словах мужчины была. Скорее не доля, а вся горькая, ненавистная Серёжей правда в его словах не просто была, а жила и жаждала быть услышанной и принятой. — Серый, спишь? — незаметно чья-то фигура оказалась у кровати Серёжи. — С открытыми глазами? Конечно, Олег, — Серёжа осмотрел фигуру парня, желая не просто смотреть, а прожигать его насквозь. — Что хотел? Олег заметно замялся, прикусив свою губу. Серёжа смотрел, как тело парня опускается ниже, устраиваясь на корточках у края кровати. Сам не ожидая такого резкого контакта, парень подорвался, приняв прошлую позу, в которой сидел на кровати час. — Слушай. Я знаю, звучит странно, но мы соседи по парте, по комнате, в кабинках душевых соседних моемся в конце концов. Может хватит детские обиды строить и поговорим? Мы же мужчины. — Мужчины? — прыснул от смеху Серёжа, — да ты не мужчина. Ты трус. Сначала лезешь своими щупальцами, глазами своими, Бог знает что творишь, а потом убегаешь? Колкий пыл покрыл уши и ланиты. Серёже хотелось открыть окно настежь, а ещё лучше упасть лицом в снег. — Прости за то, — Олег виновато опустил голову, напоминая провинившегося в чем-то щенка. — Наверно, с алкоголем перебрал. Да и ты против не был. Серёжа опешил. Будто Олег говорит о совершенно обыденных вещах. Захотелось пригладить его щеку чем-то в виде арматуры. Но и отрицать его слова он не мог. А ведь правда, Серёжа не оттолкнул его, ответил на ту дурацкую шалость. Вспомнились слова, что вторили ему в детстве о том, что запретный плод сладок. — Ладно, — к горлу Серёжи подступила тошнота от слащавости собственных слов. Хотелось просто закрыть уши. — Мир. Олег пару раз хлопнул Серёжу по плечу, и на последний задержал тёплую ладонь на тонком плече, заглядывая в глаза визави как можно глубже. Серёже казалось, что этот взгляд, который он так любит, но ненавидит, пытается прочесть все глубинные тайны, выудить магнитом всё, что запрятано глубоко внутри. Жар опалил щеки Сережи с утроенной силой, хотелось провалиться под почву Петербурга и укрыться от пожирающих карих глаз.