пылающие карпы.

Ещё чуть-чуть и небо упадёт на меня и на всех...

Сердце сжимается вместе с раскрывшимся зонтом. Капли дождя барабанят по крышам, крошат асфальт, пытаются пробиться сквозь ткань прозрачного зонта с плавающими рыжими карпами кои. Чихэру Мусаши с улыбкой смотрела на проблески солнечных лучей — в них карпы выглядели волшебнее. Сверкающие плавники расплывались под каплями — шевелились, плыли, размываясь рыжевато-полосатым пятном. Оттого на душе становилось теплее. Чихэру оглядывала прохожих и настроение медленно утекало. Туда же, куда бежали ручейки по тропе, уводящей взгляды в неизбежное разочарование. Почему-то — вероятно, от дождя, но ей нравилось «почему-то», — вокруг все ходили недовольные: шипели на капли, затекающие под куртки, ругались, попадая в лужи и смотрели на всех ненавидящим взглядом. Это удручало. Потому что дождь был её любимым погодным явлением. Медленно постукивая пальцами в ритм капель — мелодия понятная только ей, — Чихэру взглядом уткнулась в такого же одиноко стоящего мужчину. Без зонта. Он стоял запрокинув голову вверх, вода очерчивала острые черты лица, струилась по мокрым лиловым волосам и падала на блеснувший под пиджаком пистолет. Так не стоят счастливые люди. Так не стоят и люди страдающие. Так стоят те, кто потерял. Потерял что-то, что отчаянно пытается выискать в небе. Ран Хайтани ненавидит дождь. Ненавидит Токио. И всю Японию в целом. Потому что ни в одном месте ему покоя нет. Ни в одном месте фантом его брата не отступает. Не уходит. Всегда маячит где-то на периферии, заставляет прокручивать в голове тот день. Ран Хайтани ненавидит и себя тоже. Потому что не смог спасти. Не уберег, хотя обещал. Он хотел утопиться в дожде, смыть с себя грязь ответственности за смерть брата. Хотел напиться, чтобы не чувствовать иссушающей изнутри вины. Хотел умереть вместе с братом, но обещал ему жить. Ран смотрел в замутненное тучами и водной пеленой солнце и искал. Смотрел так внимательно, что затопленные глаза болели, а дышать становилось невозможно — она, вода, была повсюду. Он искал брата. Хотя бы намёка. Когда увидел пылающих крапов в клетке механизма. — Дождь ведь идёт. — шелестящий шёпот выводит из транса. Он заторможено скользит взглядом от рукояти зонта, по руке и к лицу, на котором сияет предсмертно-печальная улыбка. — Вы простудитесь. Она стоит напротив, мерцая, словно прямо сейчас растворится. И совершенно не боится. Его, Хайтани, знают все. Знают как опасного убийцу, одного из верхушки Бонтена, одного из королей Роппонги. К нему не подходят просто так. С ним не разговаривают как с обычным человеком. Его не принимают за человека. Но она… светится, будто мотылёк, почти погашенный дождём. И говорит. Что-то настойчиво говорит, но шум дождя перекрывает осипший шелест голоса. Шум дождя и мыслей. — Что? — Давайте, я провожу вас. Вы ведь простудитесь. — уперто повторяет, хватаясь за рукав пиджака. И Хайтани с трудом сдерживает себя, чтобы не сломать тощую кисть. Скрипит зубами — не слышно. Сейчас откроется. — Обычно мужчины провожают девушек. — выдаёт первое, что приходит в голову. — Хотите меня проводить? — вспыхивает и тлеет в мгновение. — Да. — не хочет. Совсем не хочет. Руки чешутся — мокрицы под кожей жаждут уничтожить её, раскрошить в пыль. Потому что брат мертв. Если мертв брат, умереть должны все. Но Ран цепенеет, когда тёплая ладонь передаёт ему зонт. Карпы приветливо перемигиваются невидящими глазами, металл задорно щиплет кожу, а её рука обвивает его предплечье. — Тогда я буду вынуждена отдать вам зонт. Насовсем. В мироздании, меж звёзд, планет и сотен тысяч вселенных — в которых Ран и Риндо, конечно же, вместе. Он обещал — закралась фраза. Фраза, что стреляет в голову ледяным свинцом. Фраза, что остается на подкорке сознания и медленно догорает. Тлеет, освещая мрак в его жизни, и греет заледеневшие пальцы. «Насовсем». Чихэру ещё не знает, что смущает сильнее. Его ледяные руки, холод которых чувствуется через пальто, прижавшие её к себе — слишком неожиданно. Или тяготящая свинцовая усталость, буквально окутывающая его высокий силуэт. — Вы потеряли кого-то, верно? — Смысл. — шепчет, обжигая марципановую щеку лёгким поцелуем. — Где ты живёшь? Хайтани разрешит кошмарам себя задушить. Разрешит полоснуть штопором по горлу, так, чтобы из глаз полилась мыльная пена. Свернуть шею, до каштанодробящего хруста, упасть кадыком на ржавый штырь где-то под окнами. Но позже. После того как отведет Чихэру домой. — Недалеко отсюда. Идём. Но сколько бы вариаций смерти не было, всегда страшно. Он не узнает её имени и не увидит больше никогда — его тело покажут в новостях, напечатают в газетах с кричащими заголовками, припишут пару сотен преступлений. И она не узнает правду никогда. Но узнает его имя чуть позже, когда пожелает хорошего дня и подарит прозрачный зонтик с кои и лёгкий поцелуй в щеку — так целомудренно, в порыве эмоций. Чихэру Мусаши не узнает лишь одного — из-за неё Ран Хайтани полюбил дождь.