dinosaurs smelled magnolias

      Это начинается так:       Когда телефон Чана звонит в первый раз, он игнорирует это.       Он один в студии, отправив Чанбина и Джисона вместе с Чонином домой после завершения перезаписи младшего. Он на середине песни, и если бы он только смог правильно выстроить последовательность, то все было бы сделано, и он мог бы вернуться в общежитие, к своим мемберам, своей семье, своей стае.       Когда он звонит во второй раз, он проверяет имя звонящего, видит, что это не один из его мемберов, и переворачивает его, чтобы не отвлекаться, когда он загорится.       Он так близок к тому, чтобы уйти, вернуться домой.       Когда звонок раздается в третий раз, он отвечает, в его голосе слышалось раздражение.       — Что?       Голос Саны прорезается сквозь его раздражение, беспокойство делает её тон ниже обычного.       — Чанни, в комнате для практики Stray Kids презентуется омега.       — Подожди, что? Все должны были уйти оттуда несколько часов назад, и дверь защищена кодом. Сейчас там никого не должно быть.       — Я знаю, — отвечает она, — Но там точно кто-то есть. И этот кто-то презентуется как омега.       Прежде чем Чан успевает отреагировать, она продолжает фразу, от которой у него сводит желудок.       — Мы собирались уходить на ночь, но у двери собралась толпа охранников. Некоторые из них пытались проникнуть в комнату.       — Ты знаешь кто…       — Нет, я не знаю, кто внутри, — обрывает она его. — Но тебе действительно нужно спуститься сюда, потому что это ваша комната, и я не знаю, у кого ещё мог быть код, чтобы попасть внутрь. Я разогнала остальных, но некоторые уборщики всё ещё ходят поблизости. Я не могу заставить их уйти, Чанни…– её фраза обрывается.       — В чём дело, Сана? — настаивает он, начиная собирать свои вещи.       — От него — кто бы там ни был — пахнет ужасом. Что-то не так. И он презентуется один, — заканчивает она.       На этих словах Чан бросает свои вещи и бежит к лестнице, решив отказаться от использования лифтов, которые, казалось, чувствовали, когда кто-то спешит.       — Я уже спускаюсь. Буду там через секунду.       Он вешает трубку, вместо этого сосредотачиваясь на том, чтобы добраться до комнат для практики как можно быстрее.       В ту секунду, когда он покидает лестничную клетку, его ошеломляет сильный, сладкий, цветочный аромат, и он может точно сказать, почему голос Саны звучал так взволнованно.       Этот запах пропитывает каждый уголок коридора, и он становится только сильнее, когда он направляется к отведенной им комнате для практики и занятий вокалом.       Сана стоит перед дверью, охраняя её от группы уборщиц, стаффа и стажеров, которые представляют собой угрожающую толпу едва презентовавшихся молодых альф и ухмыляющихся альф постарше, все пытаются протиснуться мимо неё, чтобы добраться до того, кто презентуется внутри комнаты. Она свирепо смотрит на них, но Сана никогда не была из тех, кто ставит альфу выше других, и, похоже, эти альфы это знают.       Когда Чан появляется в поле её зрения, она бросает на него отчаянный взгляд, и он подходит, вставая в полный рост (что, признаться, не так уж много) и зло глядя на толпу. Как только он подходит достаточно близко, он издает рычание, заставляя младших стажеров разбежаться. Старшие альфы более настойчивы, но Чан может быть устрашающим, когда ему это нужно. Он знает, что у него есть репутация в JYPE, и он не боится использовать её прямо сейчас, чтобы обезопасить новоявленную омегу.       Как только группа расходится, он поворачивается к Сане.       — Боже, спасибо тебе, Чан-а, — говорит она. — Я не могла заставить их уйти, но они бы не подошли ближе, пока я здесь.       — Спасибо, что проследила, — говорит он, поворачиваясь к двери и наклоняя голову. — Я понятия не имею, кто там.       — Все в твоей группе презентовались, верно? — спрашивает она.       — Почти, да, — отвечает он. — Минхо-я, Чанбинни и я презентовались до или сразу после шоу на выживание, Хенджинни, Ликси и Ханни презентовались несколько лет назад, а Инни — около месяца назад. Сынмин официально не презентовался, но мы почти уверены, что он бета, и просто пропустили это.       — Ты думаешь, что… — начинает Сана, прежде чем Чан улавливает запах другого альфы, подкрадывающегося ближе.       Его зрение затуманивается, защитные инстинкты вспыхивают, поэтому он, не задумываясь, разворачивается, впечатывая подошедшего в стену и обнажая зубы.       — Воу, Чанни-хён. Это всего лишь я.       Знакомый голос возвращает ему контроль над телом.       — Прости, Мин, — говорит он, ослабляя свою хватку на Минхо. — В нашей комнате для практики презентуется омега, и все эти альфы ранее пытались попасть внутрь. Я только что заставил их уйти.       — Мне было интересно, что это за запах, — заявляет Минхо. — Ты знаешь, кто внутри?       — Нет, я как раз собирался зайти и проверить. Но наша дверь же защищена кодом, так что я не знаю, кто это мог бы быть. Ты не знаешь, кто-то из детей давал код кому-нибудь из стажеров?       — Нет, — отвечает Минхо, — Инни стал территориальным с момента презентации, поэтому мы держим эту комнату закрытой.       Чан хмурится. Он знает, что скоро им придется решать новую проблему Чонина с тем, что его стая будет пахнуть, как кто-то чужой, но прямо сейчас он озабочен омегой в их комнате для практики.       Сана была права. Что-то действительно пахнет не так. Очевидно, что тот, кто там находится, презентуется как омега, но запах магнолии, просачивающийся из-под двери, искривленный и гнилой. Он также далеко не такой постоянный, каким должен быть. Вместо равномерного потока аромата, он появляется всплесками: несколько секунд мощного аромата, затем длительные периоды затухания, прежде чем вернуться с такой же силой. Чан понятия не имеет, что происходит с омегой.       Глядя на Минхо, видно, что он так же сбит с толку, как и Чан.       — Хён, — шепчет Минхо, в его голосе слышится ужас, — Почему это пахнет так?       — Я не знаю, — честно отвечает он.       Оглядываясь на Минхо и Сану, Чан поднимает руку и вводит код, чтобы открыть дверь.       Когда дверь распахивается, они все отступают на шаг назад. Запах омеги такой сильный и такой неправильный. Очевидно, цветочный аромат омеги испортился от страха, но ощущается ещё и что-то химическое, пробивающиеся сквозь отвратительный запах и раздражающее что-то внутри Чана.       Чан встряхивает головой, приходя в себя первым, и проходит дальше в комнату, Минхо следует за ним по пятам. Сана остается у двери, что Чан ценит. Он никогда не был агрессивен по отношению к своей территории, но в его комнате для практики находится перепуганный омега, и он не уверен, как бы он отреагировал на присутствие в комнате альфы не из его стаи.       Оглядевшись, Чан сначала не видит ничего необычного. Свет включен, и в комнате чисто и опрятно, нет того беспорядка, который, как он помнит, несколько часов назад оставила его стая после танцевальной практики. Его глаза осматривают комнату, а мысли блуждают, делая пометку поблагодарить Сынмина за уборку после того, как он разберется с этой проблемой. Но он даже не видит омегу в комнате.       Он собирается подойти к вентиляции, чтобы посмотреть, не забрался ли каким-то образом перепуганный омега внутрь, когда слышит вздох Минхо и громкий звук удара, когда альфа падает на колени.       — О боже, хён, — говорит Минхо опустошенным голосом. Чан оборачивается только для того, чтобы увидеть своего товарища по стае, стоящего на коленях и тянущегося под стол в углу комнаты. — Это Сынмин.       Сердце Чана пропускает удар.       — Что? — выдыхает он.       Присев на корточки рядом с Минхо, он всматривается в крошечное пространство под столом, дожидаясь, пока его глаза привыкнут. Под столом, конечно же, Сынмин свернулся в самый крошечный из всех возможных комочков, вцепившись в старое худи, Чан почти уверен, что оно принадлежит Джисону, который оставил её здесь на прошлой неделе. Он зарылся лицом в толстовку, но Чан может видеть красноречивый наклон его широких плеч, трясущихся при каждом вдохе и выдохе.       Чану с трудом удается отвести взгляд от того места, где свернулся калачиком его младший омега, и посмотреть на Сану, всё ещё стоящую у двери.       — Можешь вызвать нам машину? Я хочу забрать его домой. Он не может презентоваться здесь.       Предложения Чана короткие и отрывистые, но Сана, бесконечно понимающая, кивает и выходит, чтобы вызвать машину, которая отвезет их домой.       Поворачиваясь лицом к столу, он встречается взглядом с Минхо.       — Нам нужно вытащить его оттуда, — заявляет он. — Это не может быть удобно. Он должен быть дома, где сможет построить нормальное гнездо.       — Ты можешь дотянуться до него? Мои руки слишком короткие, и я не думаю, что смогу пролезть туда, — отвечает Минхо, хмуро глядя на Чана.       Чан сосредоточенно гудит себе под нос, откидываясь на пятки, чтобы оценить ситуацию. Было бы идеально, если бы здесь были Хенджин или Чонин, которые могли бы своими длинными руками добраться до Сынмина. Он и Минхо — одни из худших в плане длины рук, которые у обоих меньше средней длины. Он любит своих мемберов, но было бы очень полезно, если бы хоть одного из них можно было считать хоть немного высоким.       — Я не думаю, что смогу дотянуться до него, Мин-а, — отвечает Чан. — Как ты думаешь, мы можем заставить его выйти самостоятельно?       Они оба наклоняются, чтобы снова посмотреть на Сынмина, съежившегося под столом. Он вообще не заметил их присутствия, не повернулся, чтобы посмотреть на них, не издал ни звука, даже не пошевелился по-настоящему, что больше, чем немного беспокоит обоих старших альф.       — Я думаю, нам придется попробовать, — говорит Минхо. — Я собираюсь снять свои блокаторы, хён, чтобы просто посмотреть, смогу ли я добиться от него какой-либо реакции. Тебе, вероятно, следует сделать то же самое.       Чан кивает, поспешно проводя пальцами по блокатору на шее, немного расслабляясь, когда его запах смешивается с запахом Минхо; дождевая вода и кедр смешиваются с цветочным ароматом, исходящим от Сынмина — позже Чан будет восхищаться тем, как, когда Сынмин не так напуган, его легкий аромат так идеально сочетается со всеми остальными — и наполняют комнату.       Чан может определить точный момент, когда запахи, распространяющиеся по комнате, достигают Сынмина. Его плечи напрягаются, поднимаясь невероятно высоко, прежде чем сразу же расслабляются. Он издает тихое хныканье, и что-то в сердце Чана ломается.       — Хей, Сынминни, — делает попытку Минхо, — ты можешь помочь нам разобраться, что происходит, и посмотреть на нас, малыш? Мы хотим увидеть эти новые красивые голубые глазки.       Сынмин отнимает лицо от того места, где оно было прижато к толстовке Джисона, и встречается взглядом с Чаном.       Чан мгновенно понимает, что здесь происходит что-то очень неправильное.       Обычно, когда омега устанавливает зрительный контакт с альфой, особенно с главным альфой, и особенно недавно презентовавшаяся омега, глаза омеги становятся голубыми, в то время как глаза альфы краснеют. Это результат эволюции, который на самом деле ни один биолог не может объяснить, за исключением того, что, возможно, раньше цвет глаз был простым способом идентифицировать потенциальных партнеров точно так же, как работает запах.       Однако, глаза Сынмина вспыхивают голубым, прежде чем быстро стать его естественными карими, и затем снова вспыхнуть голубым. Чан знает, что его собственные глаза красные, но у Сынмина они упрямо отказываются становиться, и оставаться, голубыми.       — Что, блять, происходит? — слышит Чан бормотание Минхо рядом с ним.       Обычно, Чан придирался к Минхо из-за его языка, особенно в здании компании, но все, что он может сделать прямо сейчас, это согласиться. Что, блять, происходит с Сынмином?       Затем запах Сынмина ударяет в нос Чана, и что-то внутри него замирает.       Резкие изменения интенсивности запаха Сынмина точно совпадают с тем, как его глаза вспыхивают голубым и снова становятся карими.       Минхо понимает это так же, как и Чан, и поворачивается, чтобы посмотреть на старшего.       — Он подавляет свою презентацию, хён.       Ещё одним эволюционным преимуществом, которым обладают омеги, является способность откладывать течку. Это трудно и крайне болезненно для омег, но эволюция пытается дать им возможность защитить себя в ситуации, когда нахождение в почти невосприимчивом состоянии означало бы нахождение в опасности. Большинство омег больше не могут этого делать, так как это чрезвычайно тяжело и невероятно болезненно, но были случаи, когда омеги в стрессовых ситуациях могли бороться с течкой, оставаясь в полубессознательном состоянии. Согласно статьям, которые прочитал Чан, при этом возникает ощущение, что внутренние органы одновременно сжимают и колют. Чан никогда не слышал о ком-либо, способном подавить презентацию, и он должен представить, что это было бы ещё больнее; но если бы кто-то и смог это сделать, то это был бы милый, преданный, упрямый Сынмин.       — Ох, крошка, — шепчет Минхо, протягивая запястье как можно ближе к носу Сынмина и выпуская успокаивающие феромоны, — иди сюда. С тобой всё будет хорошо.       Дыхание омеги стало неглубоким, его глаза быстро меняют цвета. Минхо тянет руку, и Чан видит, как Сынмин начинает медленно приближаться к ним.       — Хороший мальчик, Сынминни, — подбадривает Чан. — Выходи ради нас, пожалуйста.       Чан может точно определить момент, когда его слова проносятся в голове Сынмина. Тело младшего мальчика расслабляется, и его руки тянутся, чтобы схватить руку Минхо. Он прижимается носом прямо к пахучей железе на запястье Минхо и начинает выбираться из-под стола.       Это медленный процесс. Сынмин понемногу продвигается вперед, и ему приходится бороться с болью, которая пронзает его тело. Чан видит, как сильно это травмирует его, и он жаждет обнять своего нового омегу.       Это занимает несколько минут, в комнате царит тишина, нарушаемая только тихим поскуливанием и болезненными вздохами Сынмина, когда он пытается двигаться, но вскоре Сынмин оказывается достаточно близко, чтобы Чан мог схватить его.       Он протягивает руку к омеге, останавливаясь, чтобы дать Сынмину понюхать его запястье, прежде чем поднять мальчика с пола и заключить в свои объятия. Сынмин тут же прячет лицо в шее Чана, обнюхивая его запаховую железу, и Чан рад предусмотрительности Минхо, который снял их блокаторы.       Чан обнюхивает голову Сынмина и пытается почуять младшего, и на него наваливается липкое ощущение старого блокатора запаха. Нахмурившись, он отстраняется и использует рукав своей кофты, чтобы очистить кожу. Как только он заканчивает, снова принюхивается к нему и вспоминает химический запах, который он уловил ранее.       — Минхо, — начинает он, отстраняясь, быстро меняя положение, когда Сынмин издает жалобный звук, чтобы удержать омегу, прижатым к его запаховой железе, — ты чувствуешь это? Что-то химическое в его запахе?       Минхо наклоняется вперед, чтобы понюхать Сынмина, и морщится, когда встречается взглядом с Чаном.       — От него пахнет лекарством, хён.       Мыча в знак согласия, Чан убирает волосы Сынмина со его лица и наклоняет голову младшего вверх, чтобы встретиться с ним взглядом.       — Что происходит, а, Сынминни? — мягко спрашивает он.       Сынмин таращится на Чана, слабо поскуливая и тыча лапкой в грудь Чана. Он пытается снова уткнуться лицом в шею Чана, но Минхо протягивает руки и хватает Сынмина за плечи, не давая ему снова спрятаться.       — Давай, Сынмин-а, — говорит Минхо, — помоги нам и скажи, что не так.       Сынмин переводит взгляд с одного на другого, несколько раз открывая и закрывая рот, но так ничего и не говорит.       — Сынмин, — умоляет Минхо, наклоняясь, чтобы встретиться взглядом с омегой, свернувшимся калачиком на коленях Чана, — пожалуйста, малыш. Чем мы можем тебе помочь?       Минхо видит в глазах Сынмина, что что-то происходит. Он выглядит испуганным, что более чем настораживает, учитывая, что он был с двумя альфами, один из которых — главный альфа его стаи, которому он должен безоговорочно доверять.       "Нет, " думает Минхо, вглядываясь глубже в постоянно меняющийся цвет глаз Сынмина, "он не боится двух альф. Он боится своего тела. Он борется с чем-то в своем теле".       Происходит что-то ещё, о чем ни он, ни Чан пока не догадываются, и они не смогут помочь Сынмину, пока не узнают, что это такое.       — Чан, — шепчет Минхо, — я не думаю, что он может говорить сейчас. С ним происходит что-то ещё.       На этих словах Чан отстраняется от омеги, оба альфы вздрагивают от тихого вскрика, который издает Сынмин, когда его отрывают от запаха Чана, чтобы рассмотреть его более тщательно.       Что бы Чан ни увидел в теле Сынмина, в глазах Сынмина, он согласен с Минхо.       — Минхо, — начинает Чан, позволяя Сынмину вновь уткнуться ему в шею и успокаивающе проводя рукой по его спине, когда он снова начинает плакать, — я не знаю, как это исправить. Я даже не знаю, что не так.       Как будто слыша безнадежность в их голосах, Сынмин отстраняется от Чана. Он выглядит так, словно готов что-то сказать, его рот открыт, а глаза полны решимости, но снова ничего не выходит.       Сынмин в отчаянии, когда снова припадает к груди Чана после неудачной попытки заговорить, сотрясаясь от рыданий, едва дыша, цепляясь за кофту Чана, и он всё ещё не говорит. Комната эхом отзывается на его крики, сила которых разрывает сердца двух альф.       Только когда Сынмин начинает раскачиваться на коленях Чана, а нехватка кислорода, которую он испытывает из-за сильного нервного срыва, подталкивает его всё ближе и ближе к обмороку, Чан принимает решение и делает то, что он обещал никогда не делать.       Он отдает Сынмину команду.       — Сынмин, пожалуйста, поговори с нами.       Команда повисает в воздухе, мольба, спасательный круг, брошенный омеге, потерявшемуся и непривязанному в жестоком шторме его подавленной презентации. В голосе Чана, обычно спокойном и ободряющем, слышатся редкие нотки уязвимости. Он переступил черту, которую поклялся себе не преступать, когда он стал альфой стаи, но безотлагательность ситуации Сынмина не оставила места для колебаний.       Дрожащая фигура Сынмина на мгновение замирает, Чан и Минхо задерживают дыхание, когда тяжесть команды оседает. Залитое слезами лицо Сынмина поворачивается вверх, глаза встречаются с глазами Чана, и на короткое мгновение мир замирает.       Губы Сынмина приоткрываются, молчание растягивается в мучительную паузу. Сердце Минхо учащенно бьется, тревога и надежда переплетаются в его груди. Он знает Чана и знает, что тот не хотел прибегать к использованию команды, но он доверяет своему альфе, который знает, что лучше для омеги Минхо.       Рука Минхо задерживается в волосах Сынмина, которые он гладил в попытке успокоить младшего, когда тот обдумывает эту мысль. Сынмин не его омега, даже если Минхо хочет этого.       Если быть честным, после того как он присоединился к группе стажеров Чана, полностью презентовавшийся, и понял, что мальчик, который показал ему JYPE и помог осознать, как стать айдолом, тоже присоединился, не презентовавшимся, он фантазировал о том, что поменяет ход событий и станет тем, кто поможет Сынмину понять, как быть самим собой, когда настанет его очередь презентоваться.       Однако всё произошло не так, как он хотел. В его мечтах Сынмин приходит к нему, а не прячется в одиночестве в комнате для практик. В его мечтах они в постели Сынмина, и он возводит стены того, что было бы прекрасным гнездышком, но не свернувшийся калачиком на полу с одной только кофтой, на которой едва ощущается запах товарища по стае. В его мечтах Сынмин сыт и удовлетворен, а не напуган. В его мечтах Минхо оставил Сынмина себе, а не делил с Чаном.       Это позор, и Минхо прекрасно осознает этот факт.       Ничто в презентации Сынмина не пошло так, как должно было. Минхо не должен навязывать себя омеге, несмотря на то, как сильно он этого хочет.       Голос Сынмина, едва слышный, дрожит, прорываясь сквозь тишину и мысли Минхо.       — Я не могу… — начинает он тихо, сломлено. — Я не знаю, что происходит, хён.       Слова Сынмина, произнесенные шепотом, несут в себе вес целого мира. В его глазах, всё ещё переливающихся смесью карего и голубого, читается мольба о понимании.       Взгляд Чана смягчается, и Минхо, чувствуя хрупкость момента, продолжает молчать, не сводя глаз с Сынмина, пока Чан добивается объяснений от омеги.       — Хей, Сынминни, — голос Чана смутно слышен для Минхо, его внимание всё ещё полностью сосредоточено на Сынмине, — что происходит?       Ещё одна долгая пауза, и Минхо почти пропускает её, когда Сынмин снова начинает говорить, поскольку он почти полностью теряется в пьянящем аромате магнолий, который более свободно исходит от Сынмина теперь, когда с его кожи убрали блокаторы запаха.       Дыхание Сынмина прерывается, а плечи напрягаются, но он медленно начинает объяснять, что произошло.       Минхо слушает вполуха, его руки снова гладят Сынмина по волосам, он доволен тем, что оказывает Сынмину физическую поддержку, пока Чан выясняет, что именно происходит с омегой, но он всё равно прислушивается к словам.       Что бы ни заставило Сынмина так паниковать, что бы ни причинило ему такую боль, это больше никогда не повторится.       Как только Сынмин начинает говорить, он как будто не может остановиться, слова льются из него, словно их вырвали из диафрагмы.       Он объясняет, как проснулся этим утром с невыносимыми жаром и болью. Как он знал, что на сегодня у них много планов, поэтому он принял подавители, чтобы отложить презентацию как можно сильнее. Как он использовал блокаторы запаха, чтобы не волновать других мемберов. Как Минхо отдал ему команду на тренировке и как трудно было кому-либо рассказать.       На этих словах Минхо внезапно становится полностью внимательным.       — Я сделал черт возьми, что? — вскрикивает он в ужасе, заставляя Сынмина сильно вздрогнуть, ещё больше прячась на груди Чана.       — Ну, — заикаясь, повторяет Сынмин, — ты был напряжен и зол, и я не уважал это…       — Ким Сынмин, я знаю, что ты не просто пытался найти мне оправдание, когда я командовал тобой.       — Но, хён, — пытается объяснить Сынмин, излагая всё так просто, как только может, — никто не хочет, чтобы я был омегой. Я не хочу быть омегой. Ты просто делал то, что думал…       — Нет, — снова перебивает Минхо, — нет, прекрати, попробуй ещё раз. Прямо сейчас мы этим не занимаемся.       Минхо сдвигается, чтобы быть ближе к Чану и Сынмину, протягивая руки, чтобы забрать омегу из рук Чана. Поначалу Чан колеблется, что-то внутри него не хочет отпускать свою кроху, своего нового омегу, но, когда он встречается взглядом с Минхо, он отпускает Сынмина.       Это что-то другое, более глубокое, чем он понимает.       У Сынмина и Минхо всегда были странные отношения. Это произошло из-за того, что Сынмин был первым другом Минхо; это произошло из-за того, что никто из них не ожидал дебютировать вместе; это произошло из-за того, что они прожили друг с другом семь лет; это произошло потому, что слишком хорошо понимали друг друга. Они были жестче друг с другом, чем с остальными членами стаи, но это было так, словно у них был общий тайный язык, понятный только им. Между ними всегда была эта странная, неизведанная территория, что-то выходящее за рамки обычной динамики стаи.       — Послушай меня, Сынмин, — говорит Минхо, усаживая Сынмина к себе на колени и сжимая его лицо в своих ладонях. Он должен остановить себя от того, чтобы сделать что-нибудь глупое, например, ворковать над тем, как надуваются его щеки, прежде чем заняться настоящей проблемой. Для этого будет время позже. — Ты глупый, самоотверженный, идиотский мальчишка.       — Минхо, — медленно перебивает его Чан, беспокоясь о том, к чему он клонит, но Минхо игнорирует его и продолжает.       — Ты такой умный, когда дело доходит до чего-то, что поможет группе. Ты задерживаешься допоздна, приходишь на практики заранее, ты не говоришь нам, когда у тебя появляются проблемы, потому что думаешь, что в долгосрочной перспективе нам будет легче, и, несмотря на это всё, мы по-прежнему любим тебя таким, какой ты есть. Но ты нет. И в этом проблема.       Во время тирады Минхо Сынмин опускает глаза, поэтому Минхо поднимает голову младшего, чтобы установить зрительный контакт, и приближает их лица ближе друг к другу.       — Сынмин, — шепчет Минхо, его голос намного нежнее, чем обычно при разговорах с младшим, — я скажу это снова: мы любим тебя, потому что ты — это ты. Не из-за того, что ты можешь сделать для нас. То, что ты омега, этого не меняет. Это не делает тебя менее ценным или менее любимым. Я идиот, и я причинил тебе боль ранее. Я сожалею об этом, и больше это не повторится.       Чан наблюдает за этими взаимодействиями, а в его груди сжимается узел. В глазах Сынмина уязвимость, которую он не привык видеть, невысказанный страх, который сейчас выплескивается на поверхность. Он не может не задаваться вопросом, как долго Сынмин боролся с этим, пытаясь подавить саму суть того, кем он является, ради стаи.       — Сынмин, — говорит наконец Чан, — мы здесь для тебя. Несмотря ни на что. И то, что ты омега, ничего не меняет. Мы стая, и мы любим тебя.       Сынмин прерывисто вдыхает, тяжесть его подавленных эмоций угрожает выплеснуться наружу, а Минхо продолжает прижимать его к себе. Чан протягивает руку и взъерошивает волосы Сынмина, молча заверяя его, что они здесь, вместе.       — Я не хочу, чтобы ты был тем, кем ты не являешься, — добавляет Минхо твердым голосом, — но я также не хочу, чтобы ты проходил через это в одиночку. Мы разберемся с этим. Вместе.       Глаза Сынмина, всё ещё затуманенные неуверенностью, встречаются с непоколебимым взглядом Минхо, и он наконец-то полностью падает в объятия Михно.       — Хён, — бормочет он в грудь Минхо, — я хочу домой. И я хочу, чтобы вы помогли мне. -----       Это заканчивается так:       На языке цветов магнолии олицетворяют стабильность, стойкую любовь и преданность. Поскольку деревья магнолии могут жить более ста лет, поскольку они пережили миллионы лет изменений в окружающем их мире, они являются идеальным символом постоянства и долголетия — особенно если говорить об отношениях.       Магнолии символизируют рост любви в разные периоды жизни. Хотя они, возможно, хотели быть кем-то другим (или быть с кем-то другим), их самые успешные отношения складываются с жуками, которые остались рядом и потратили время на то, чтобы понять их. Вместе магнолии и жуки образуют простую, незамысловатую связь. Их долговечность пронизывает времена.       Подобно магнолии, отношения сохраняются не благодаря экстравагантным жестам, а благодаря стойкому желанию выдерживать непредсказуемые перемены в жизни. У Сынмина и Минхо, возможно, было не лучшее начало, это правда, но жизнь состоит из взлетов и падений, не так ли?       И они планируют оставаться вместе, несмотря ни на что, долгое-долгое время. Возможно дольше, чем магнолии и жуки.