Капкан

      Ее истерика предсказуема. Том знал, что так будет, но не видел смысла скрывать правду, ведь в браке не должно быть тайн. К тому же это хороший способ проверить их связь.       Он позволяет ей крушить новую квартиру, а сам тонет в этом хаосе и глубине эмоций. Ее душа, быть может, и не в его руках, но прикована к нему первозданной магией.       Теперь он чувствует ее полностью. Каждая ее эмоция окутывает его. Осознание этого пробирает до костей. Пьянит сильнее, чем эйфория от самолично придуманного заклинания.       Но все же чего-то еще не хватает. Словно они недостаточно близки.       Гермиона останавливается. Она так прекрасна среди разрушений. Как очаровательна она будет смотреться в мире, который он построит.       Чувствует ли она его в эту секунду? Или настолько погрязла в себе, что загородилась от него?       – А знаешь что? Я рада! Я рада, что у тебя никогда не было Рона! – каждое ее слово горит яростью: – Меня ты никогда не получишь до конца! Я найду, как от этого избавиться.       Все может умереть в один миг, но даже это не сможет заставить его перестать смотреть на нее. Он дышит ее яростью, живет ей. Том не шевелится, боясь спугнуть ее. Она ведь снова запрется в ту раковину, которую из глупых правил построило для нее общество.       Гермиона настоящая именно такая… яростная. Пусть даже это сейчас и направленно против него.        В ней столько горя. Он излечит ее.       – Ты, Риддл, просто жутко одинокий, и сам себе в этом никогда не признаешься. Так боишься одиночества, что делаешь все это! – бросает она ему: – Но это все работает в обе стороны. Чем сильнее ты привязываешь меня к себе, тем сильнее привязываешь себя ко мне. Не только я лишилась свободы. Поздравляю, ты тоже.       Слова прокатываются по комнате и оседают в его сердце. Она не понимает, что для него нестрашно быть привязанным к ней. Он хочет этого.       Но как же жестоко она ошибается насчет одиночества. Это слишком жалкое чувство для такого как он.       Должно быть, она, наконец, чувствует его. Растерянность застывает на ее лицо, но быстро сменяется злостью. Гермиона едко улыбается и отворачивается от него, словно Тома больше не существует в ее вселенной.       В этот же день она без спроса осматривает его скудный запас книг, берет ту самую и начинает ее изучать.

***

      Она читает про обряд все дни, будто слова в книге способны измениться и дать ей подсказку. Тома раздражает ее невнимание к нему. Она не говорит с ним, не смотрит.       Несколько мгновений он наблюдает за тем, как золото солнца касается ее волос, а потом не выдерживает.       Подходит к ней.       Том дергает за край книги, и та выскальзывает из ее пальцев.       – Думаешь, это тебе поможет?       Ее взгляд – удар в солнечное сплетение.       Она тянет руку, чтобы забрать у него книгу, но Том поднимает ее выше. Укол ее гнева пронзает его. Так прекрасно.       – Решил забрать у меня и книги? В твоих фантазиях я наверно целыми днями сижу и смотрю только на тебя? Боготворю тебя?       Злость искажает ее черты, и Том чувствует, как чужая тьма окутывает его. Гермиона так близко к нему, но при это все еще невыносимо далеко.       – Кто я такой, чтобы лишать тебя чтения.       Но книгу он ей не возвращает. Вместо этого он достает из кармана брюк небольшой нож и протягивает ей.       – Ты не понимаешь, зачем это все было нужно. Я покажу.       Она удивленно смотрит на нож, но не берет его. Ждет подвоха. Возможно, вспоминает все, что ей известно о ритуале.       – Ты же хочешь сбежать, да, Гермиона? Убей меня, я не буду сопротивляться, и уходи.       Он упивается ее сомнением. Она будет бабочкой, которой он поможет вылупиться из кокона.       И все же ее очевидное нежелание убивать может создать трудности в будущем. Они разберутся с этим постепенно.        Она робко протягивает руку вперед, а потом резко выхватывает у него нож. Том улыбается. Он предвкушает и внутренне дрожит от ощущения ее эмоций.        Она так неумело держит лезвие, так неуверенно. Том удерживает себя от того, чтобы поправить ее.        Как красиво она позволяет гневу завладеть собой, постепенно он накрывает ее подобно лавине. Ее взгляд мечется от ножа к коридору, пока, наконец, не останавливается на первом.       Гермиона глубоко выдыхает.       Том чувствует, как болит ее душа.       – Мы не можем стоять здесь весь день. Больше я тебе такой возможности не дам.       Звука его голоса достаточно, чтобы она решилась. Пальцами сжимает нож крепче и бросается вперед. Лезвие замирает в пяти сантиметрах от его сердца.       А потом нож падает на пол. Этот звук оглушителен в повисшей тишине.       Гермиона дрожит.       – Я не могу. Обряд не дает мне этого… сделать, – она задыхается.       Том тепло улыбается ей.       – Ты же читала об этом все эти дни. Так это работает. Мы не можем причинить друг другу вреда.       Больше не повторится то, что случилось в ее доме. Теперь она защищена от него.       Гермиона болезненно смеется, а потом забирает книгу и уходит в другую комнату.

***

      Их новая квартира пахнет плесенью: землистый аромат с гнилостными нотками словно въелся в стены. Все здесь дань старости и увяданию. В этот уголок волшебного мира редко кто заглядывает.       Идеально, если хочешь укрыться от любопытных глаз.       Вчера Том услышал новости от Тео – Поттер и Уизли ищут его. Быть может, он ошибается насчет их интеллекта, и они нашли что-то в письме Грейнджер. И как-то связали это с ним.       Том пытается воскресить в памяти каждую букву, но вновь не обнаруживает ничего подозрительного. Вероятно, это какой-то секрет, что-то появляющееся только между друзьями. За столько лет они наверняка придумали свой язык общения, доступный только им. Том не учел этого. Он дал Гермионе свободу в этом вопросе, а надо было заставить ее писать под диктовку.       Но ничего. Скоро они покинут Англию, и те, кто их ищут, навсегда потеряют след.       Гермиона брезгливо оглядывается. Проводит пальцами по комоду, а потом придирчиво рассматривает пыль, оставшуюся на коже.       – Какое чудесное место для медового месяца. Говорят какой муж, такой и…       Том прерывает ее:       – Все для тебя, любимая, – Гермиона привычно кривится, когда он особенно сладко произносит последнее слово.        Том уже привык к ее колкостям, – единственное, что она говорит ему, – но и сам отвечает ей не менее ядовито.  Лучше пусть Гермиона будет такой. Это намного интереснее ее слез. Эмоции, которые она дает ему, бесценны. Он готов питаться ими всю вечность.       Гермиона садится на край старого, заляпанного чем-то стула. Ее взгляд прикован к Тому. Он знает, она пытается запомнить, какие чары он накладывает. Будто у нее когда-нибудь появится возможность их снять.       – Однажды ты ошибешься, и я сбегу.       Она озвучивает кошмары, которые мучают его по ночам. Теперь, когда он победил смерть, его боггартом вполне может стать ее побег. Без нее он всегда будет чувствовать сжигающую все пустоту.       Только в реальности, если это когда-нибудь случится, Том вернет ее, а потом прикует цепями к себе так крепко, что ей уже никогда не удастся вырваться.        Он оборачивается, его губы расползаются в снисходительной улыбке.       – Не думай, что тебе когда-либо удастся это сделать.       И возвращается к работе.       Волна ее раздражения накрывает его. Теперь, когда они связаны так крепко, от него ничего не сокрыто.       Их души сцеплены.       Том в восторге.       Гермиона в ужасе.

***

      Ему не нравится, что вместо того, чтобы есть, Гермиона читает второсортную газету. Ее взгляд жадно бегает по строчкам. Оторванность от того мира, который она знает, для нее мучительна. Том ясно чувствует это.       Терпеть остается недолго.       Скоро он откроет для нее такой мир, о котором она и мечтать не может.        Гермиона откладывает газету в сторону и внимательно смотрит на него.       – Нам нужно научиться закрываться друг от друга.       В ее словах есть доля истины… но зачем? Обряд преподнес Тому настоящий подарок. Он никогда не думал, что можно чувствовать так много сразу.        И все же это их первый нормальный разговор за долгое время, поэтому Том решает чуть поиграть с ней, а потом уже отказать. Он чуть подается вперед.       Ему мало осязать ее в своей голове, он хочет читать ее лицо, как открытую книгу.        –  И почему же нам надо это делать?       Как красиво чувства отражаются в ее глазах, тонут в бархате, сменяясь другими.       – А тебя ничего не смущает? Вчера, когда ты… В душе. Я тоже чувствовала, – краска стыда заливает ее щеки, спускается к шее. – Можешь хотя бы сдерживать свои похотливые порывы?       Она нервничает, и в ее голосе просыпаются чуть визгливые нотки.        Том смеется над ее невинностью.       – Определенно нет. – и добавляет с издевкой: – Или ты хочешь помочь мне?       – Определенно нет.       Она строго смотрит на него, а потом, наконец-то, берет вилку в руку и начинает есть.       И отпивает чай, в который Том так удачно подмешал зелье.

***

      Этой ночью кошмары особенно мучают его. Когда Том распахивает глаза, он не сразу же может отличить сон от реальности. Ему кажется, что в тенях прячутся монстры. Если он будет слабым, они придут за его душой.       И за ней.       Дымка сна рассеивается, но он все ещё не может мыслить ясно. Том не хочет находится один в прохладе собственной спальни.       Кольцо так сильно сжимает палец. Его душа никогда не перестанет бороться и страдать внутри. Узник. Жертва.       Скоро, скоро. Новый сосуд понравится его осколку куда больше фамильного кольца.       Ему нужно увидеть ее.       Он поднимается с кровати и идет в ее комнату. Не стучится, сразу же открывает дверь.       Гермиона сидит на краю узкой постели. Обхватывает себя руками. Такая бесконечно беззащитная в дьявольском мире.        Ее лицо искажает гримаса, когда она замечает его.       – Я видела твой сон… и проснулась.       Ее голос звучит слабо. Она так обессилена, что сейчас не будет бороться с ним. Он подходит к ней, садится на кровать. Касается ладонью простыни, все еще теплой.       – Я хочу поговорить с тобой.       Ему нравится представлять, что в мире нет никого кроме них. Сейчас в полутьме это так легко сделать.        Она кивает. В конце концов, его Гермиона знает, что он не примет другой ответ.       – Это кольцо Гонтов, – он протягивает его ей, но она не берет.       Какое безразличие к столь ценному дару. Том вновь надевает его себе на палец.       – Я забрал его у своего дяди.       Он хочет рассказать ей все. Она должна принять его полностью.       Том ложится и кладет голову ей на колени. Гермиона вся словно превращается в камень.        Том чувствует ее смятение: она не знает куда положить руки, куда деть взгляд. Но ему все равно, он просто наслаждается ее теплом.        Жаль, что ткань пижамных штанов мешает ему соприкоснуться с ее кожей. И, прежде чем она оттолкнет его, он начинает говорить. Том рассказывает ей все. Как убил их семью, как избавился от Люциуса Малфоя.         О Василиске и Тайной комнате.       Даже о том, как расколол душу.        Слова так легко льются из его рта. Он никогда не перед кем не открывал душу. Она – единственный слушатель его исповеди. Вот только он совсем не раскаивается.       Ужас пожирает ее, но она продолжает слушать.       В какой-то момент Гермиона начинает перебирать ему волосы, и Том весь застывает от этого. Никогда так никто не прикасался к нему. Он чувствует, как она нервничает, как боится.       Как тихо всхлипывает в темноте.       Плачет ли она по его жертвам или по его душе? Том не знает. Он хочет протянуть руку и стереть серебро ее слез, но не двигается.       Хрупкость момента так легко разрушить.       Том говорит, не останавливается, ему так много нужно ей рассказать. У них есть время всего лишь до рассвета. 

***

      Ему приходится усыпить ее, иначе не получится то, что он задумал. Она будет истерить и сопротивляться. Воевать с ним.       Том берет кольцо и задумчиво рассматривает его. Он надеется, что все пройдет, как нужно. Если же нет, то он пожертвует этим осколком своей души, но в следующий раз сделает все правильно.       Он кладет кольцо рядом с Гермионой. Все эти дни Том подмешивал ей укрепляющее зелье, оно должно уберечь ее от нежелательных последствий ритуала.        Осколок его бьется внутри и не хочет выходить. Прячется в гранях кольца. Так хотел свободы, а теперь боится. Том вытягивает его силой, как непослушного ребенка. Просто кусок души, сгорающий от страха. Медленно магией Том подводит его к Гермионе. А затем опускает.       Серебро сливается с чужим телом и полностью исчезает.       Осколок его души успокаивается в ней.

***

      Первые дни она не понимает, что происходит, а он не говорит.       Как-то он застает ее на полу перед зеркалом. Она просто рассматривает отражение, словно впервые видит собственное лицо.       – Я не понимаю, что со мной? – спрашивает она пустоту.       Том не отвечает. Не выходит из своего укрытия. Ему нравится наблюдать за тем, как она вновь познает свою суть.       Спустя несколько дней он наколдовывает змею и отпускает ее перед Гермионой. Ужас медленно сменяется узнаванием.       Она сама не замечает, как начинает говорить на парселтанге.       Это так красиво. Этот язык создан для ее рта.       Она говорит намного изящнее его самого. Он так нестерпимо сильно хочет поцеловать ее. Теперь между ними ещё больше общего.       Жаль, что он не завладел ей ещё в школе.       Его душа так красиво смотрится в ней. Не может быть сосуда лучше. Кольцо теперь просто реликвия на его пальце.        Именно поэтому Том не создаст других крестражей. Он не может представить никого более достойного для своей души. Если только у них родятся дети.       Дети…       Их потомство может быть идеальным, могущественным. Настоящая чистая кровь, а не то, что пропагандируют его последователи.        Том никогда не думал об этом раньше. Но теперь идея кажется заманчивой.        Он поразмыслит над этим позже. Сейчас все его внимание занято Гермионой и тем, как горят ее глаза в этот момент.       Но осознание все портит. Она замолкает, закрывает рот ладонью.       С ужасом смотрит на него и похоже читает подтверждение своим догадкам в его глазах.       Гермиона плачет, проклинает его. Том убивает змею, позволяет магии забрать ее, и выходит из комнаты. 

***

      Он хватается за грудь из-за нестерпимой боли, когда идёт по улице. Задыхается. Сразу же понимает – что-то с ней.       Цепляется за их связь и аппарирует.       И оказывается на улице возле их дома.       Он видит, как над ней, окровавленной, нависают двое. Бесполезные отребья, сквибы, тянут к ней свои руки.       Том достаёт палочку. Ему даже не нужно произносить заклинание. Вся его сущность сейчас гнев, который магией вырывается наружу.       Авада – слишком просто. Он режет заклинаниями тех, кто посмел прикоснуться к его собственности. Кровь заполняет улицу.       Том наслаждает чужой болью. Жаль, что они уезжают. Он бы спрятал этих двух сквибов в подвале и отрезал бы от них по куску каждый день.       Но смерть приходит за ними быстро. С телами он разберётся позже. Том прячет палочку и подбегает к Гермионе, берет ее на руки.       Ее глаза так крепко закрыты. Том зовет ее. Он не может видеть ее такой. Слабой.       И смертной.       Почему ее тело покрыто мелкими порезами? Что они успели сделать?       Ее ресницы подрагивают, и она открывает глаза. Живая. И все ещё с ним.       – Почему ты здесь?       – Я смогла вырваться. Было так больно, но я прошла через твою защиту. Они хотели помочь мне. Я просила тебя не трогать… но ты не слышал.       Как глупо было бежать, но так в ее стиле – бороться даже сейчас, когда часть него живет в ней.       Значит, эти раны из-за того, что она перешла границу его чар.       – Как ты это сделала?       Быть может, из-за его осколка души?       – Куда бы ты не пошел, я последую за тобой, – улыбается она ему окровавленными губами и теряет сознание.       Что ж. Их клятва. Теперь он будет умнее и никогда не оставит ее одну.   

***

      Он приводит ее на кладбище рано утром. Показывает оплетённые ядовитым плющом надгробия Риддлов.       – Смотри, Гермиона, именно эти жалкие магглы не приняли нас.       Он пинает могильный камень отца. Риддл старший уже давно мертв, но презрение Тома к нему будет жить вечно.       – Не надо, – она кладет руку ему на плечо, легонько сжимает, словно старается успокоить.       Боится, что он потревожит мертвых своей грубостью. Только мертвые, подобные этим, никогда не должны знать покоя.       Том сам не понимает, зачем привел ее сюда. Возможно, ему просто хочется разделить злость на родственников с единственным близким ему человеком.       Он берет ее за руку и тянет прочь. Ее кожа такая холодная, словно у мертвеца. Том хочет согреть ее своим теплом.       – Я покажу тебе могилы Гонтов.       Она не сопротивляется. Осознаёт, что бежать бесполезно так же, как и тратить время на споры.       – Я знаю, что Гонты любят одержимо, – он вспоминает свою мать и говорит это в попытке заполнить невыносимо тягучую тишину.       Но Гермиона переводит его слова на них.       – У нас с тобой не любовь.       Это слово слишком слабое, жалкое, чтобы описать все, что он к ней чувствует.       Он останавливается, чтобы погладить ее по щеке.       – Нет, ведь ее так легко разрушить. То, что я испытываю к тебе, не умрет никогда.       Она не смотрит ему в глаза. Не отвечает. Молча ждёт, когда они продолжат дорогу.

***

      Поместье умирает без хозяина, и Том позволит ему гнить. Пусть стены сожрет плесень. Красота роскоши угаснет и обнажит низкую суть владельцев.       Лишь гибискусы, свидетели его грехов, все так же цветут, как и год назад. Должно быть, садовник приходил ухаживать за ними.       Все здесь теперь напоминает Тому склеп.       – Зачем мы тут, Том? – ее голос дрожит так же, как и ее душа.       Гермиона стоит в холле поместья Риддлов и непонимающе смотрит на Тома. Ждёт его там же, где он ее оставил. Ежится от прохлады и крепче обхватывает себя руками.       Она редко называет его по имени. Он ненавидит, как оно звучит, но Гермиона произносит его неожиданно красиво. Он хочет попросить ее сказать его снова, но у них нет времени.       – Ты же не хочешь умирать, Гермиона?       Она молчит, отводит взгляд.       – Никто не хочет, – легко отвечает за нее Том. – У тебя есть возможность этого не делать.        Он усиливает действие империуса и в дом входит садовник-маггл Фрэнк Брайс. Какая странная и жалкая привязанность у него к этому дому. Заметил шум и пошел выяснять, кто пришел тревожить призраков чертовых Риддлов.       – Он поможет тебе, Гермиона. Все, что тебе нужно, это убить. Я помогу все сделать правильно.       Она отступает от него, словно надеется затеряться среди стен, выстроенных ее предками. Не поможет. Этот дом принадлежит ему так же, как и ей.       – Нет, – мертвые стены впитывают ее голос.       Том склоняет голову вбок и наблюдает за ней. Какая она забавная в своей борьбе.       – Нет? А если я скажу, что он убийца? Насильник? Знаешь, что он делал с детьми? – он врет.       Фрэнк Брайс добрый, мерзкий. Сострадательный.       Но Том не упустит шанса искусить ее. Если она будет думать, что убивает во благо, то быстрее покорится ему полностью.       Пусть обвинения пробудят гнев в ее душе. Но его слова встречает пустота.       – Нет.       И снова все дальше от него.       Том не двигается, знает, что если пойдет к ней, то она побежит. Им ни к чему лишняя борьба.       – В вечность, Гермиона мы шагнем вместе.       – Я не такая, как ты. Я не убийца.       Он смеется над ее словами, над ее поруганной святостью.       – О, дорогая, наши души с тобой одно. Мы одинаковые.       И никогда не будет по-другому. Они смотрят друг на друга, как в зеркало. Скоро между ними не останется никаких границ.       – Но раз уж ты не хочешь сделать все сама, то мы поможем тебе.  

***

      Он пожирает ее глазами, когда она входит в хозяйскую спальню. Белая сорочка свободно свисает на ней и подчеркивает хрупкость.       – Ты звал.       Их связь крепнет с каждым часом, и теперь он может посылать ей целые образы, а не только довольствоваться чувствами.       Она совсем не помнит о том, что произошло утром. Чудесно.       И все же сейчас она абсолютно другая, но это нисколько не убавляет его жажду к ней. Том гадает, что в ней осталось от той Гермионы Грейнджер, которую он знал.        Все. И одновременно ничего.       Он надеется, что однажды его тьма полностью поглотит ее. Тогда не останется ни одного куска ее души, к которому бы он не прикоснулся.        – Ближе. Гермиона.       Медленно, ступая босыми ногами, она подходит к кровати. Каждая секунда тянется мучительно долго.       Он хочет подняться с кровати и пойти ей навстречу, но так важно, чтобы Гермиона сама пришла к нему.       Том проводит ладонью по ее телу. Властно. Собственнически. Слишком приятно ощущать ее в своих руках. Чувствовать, как она дрожит.       Он берет ее за запястье и целует. Под губами бешено бьется ее пульс.       Отпускает, чтобы отстраниться и вновь посмотреть на нее. Впитать в память ее образ.         Его завораживает, как очертания ее сосков выступают на тонкой ткани. Он тянется и оставляет горячий поцелуй сначала на одном, потом на другом. Ему хочется содрать с нее одежду и прислонится губами к голой коже.       – Прекрати.       В голове мелькает мысль: как жаль, что в ее груди нет молока.       – Не надо, Том, – Гермиона пытается оттолкнуть его, но он не позволяет ей этого сделать.       Притягиваете ее еще ближе.        – Мне кажется, это очень символично, что мы сейчас здесь с тобой.        Он обхватывает ее руками и прижимается головой к ее животу. Его душа в ней, но ему все равно мало. Он так сильно хочет быть в этом теле, взять ее. Ласкать ее. Выбивать из нее стоны.       Смотреть, как и над ней животная природа берет верх.       Еще один поцелуй на ткани. Жалкая преграда между их телами.        Он отпускает ее, чтобы встать перед ней на колени. Его ладони скользят по ее ногам, задирая сорочку.       Возможно, он впервые собирается искренне молиться… ее телу.         – Нет, – Гермиона хватает подол и пытается отпустить его вниз, но Том не дает ей этого сделать.       Касается губами ее колена, скользит по коже выше.       И задерживает дыхание, когда с губ Гермионы слетает еле слышный стон.       Пусть его похоть затопит ее, пусть она живет его эмоциями. Он даст ей столько, сколько ей нужно, чтобы ни о чем не жалеть.       Том проводит пальцами по ластовице. Гладит, ласкает. Так тепло, так хорошо. Он хочет оказаться внутри.       Целует, вдыхает терпкий аромат ее возбуждения. Гермиона может сопротивляться сколько угодно, но ее тело уже принадлежит ему.       Медленно тянет ее белье вниз, обнажая кожу.        Лихорадочно целует ее. Низ живота. Внутреннюю сторону бедер. Чуть прикусывает кожу, оставляя свою метку.       Гермиона стонет громче. И этот звук волной прокатывается по его телу, заставляет член затвердеть еще сильнее.       – Ты моя. Никто не заберет тебя у меня.       Она ничего не отвечает.       Том проводит языком по ее складкам. Он думал, что это будет отвратительно, унизительно. Но в реальности ему нравится ее вкус. Он хочет заниматься этим, как можно чаще.       Лижет. Неумело. И сходит с ума от осознания, что она влажная… для него.        Он пьет ее сок, целует ее, но ему мало.       Наблюдает за ее реакции, запоминает, что доставляет ей больше всего удовольствия. Как откликается ее тело на его прикосновения. Изучает.       Она так призывно покачивает бёдрами, желая получить больше его.       Том всегда был хорошим учеником.       Он отстраняется. Смотрит снизу-вверх на нее: ресницы крепко сомкнуты, на щеках румянец.       – Не нужно себя обманывать, Гермиона. Это не умрет никогда.       Она открывает глаза от звука его голоса.       Он слизывает ее влагу со своих губ и поднимается. Жадно всматривается в ее лицо. В темные от похоти глаза.        Берет ее за руку и ведет к зеркалу. Он хочет, чтобы она видела, как они прекрасны вместе. Быть может, тогда она осознает одну простую истину – они созданы друг для друга.       Том медленно стягивает с нее ночную сорочку и отбрасывает в сторону. Гермиона стоит обнаженная перед зеркалом, он, полностью одетый, за ее спиной. В полутьме ее тело выглядит особенно эротично, лунный свет обволакивает ее кожу.       Том любуется, рассматривает в отражении ее родинки и шрамы.        Если бы они были единственными людьми на планете, он бы никогда не разрешал ей носить одежду. Вся она только для него.       Накрывает ладонью ее правую грудь.       – Ты красивая.       Второй рукой скользит к ее лобку.       – Идеальная.        Она сдается, закрывает глаза и откидывает голову ему на плечо. Он трется членом о нее. Ловит дрожь ее тела своими руками.        – Смотри, что ты делаешь со мной. Я никогда не видел никого красивее.       Гермиона стонет, когда он пальцами играет с ее соском.       – Ты знаешь, чего я хочу, Гермиона.       Он посылает ей образы, где она стоит на коленях перед ним. Гермиона распахивает глаза и вздрагивает. На секунду он думает, что она откажется.       Тогда он просто возьмёт ее на кровати. Сегодня Том так опьянен магией, что просто не может отказать себе в своих желаниях.       Гермиона медленно пробегает языком по губам. Том жадно наблюдает за этим жестом.       Она опускается перед ним на колени. Дрожащими пальцами тянется к его ремню. Том помогает ей расстегнуть брюки.       Он больше не может ждать.       Она рассматривает его член, аккуратно касается пальцами. Том старается быть терпеливым, не торопить ее.       Гермиона наклоняется к нему, чуть медлит, будто все еще сомневается. А потом открывает рот и нежно обхватывает губами кончик. Втягивает его в себя.       Том готов продать остатки души дьяволу, лишь бы она не останавливалась никогда.              Она отстраняется. Ниточка слюны соединяет его плоть и ее губы. Гермиона определенно довольна своей работой, довольна тем, как действует на него. Проводит языком по стволу. Один раз другой, потом снова возвращается к кончику.       – Возьми глубже.       Том задыхается от желания. Он удерживает себя от того, чтобы просто не начать вдалбливаться ей в рот. Еще рано, она не умеет. У них будет все время мира, и, когда она освоит любовные игры, он обязательно осуществит эту свою фантазию.       Но она пытается порадовать его. Давится, кашляет. Он позволяет ей вернуться к тому, чем она занималась до этого.       Ему нужно ведь совсем немного. Лишь этот ее образ перед глазами. Тепло ее рта. Он такой нежный и влажный.       Она слишком красива с его членом меж губ.       Том понимает, что скоро кончит, поэтому отдаляется. Гермиона смотрит на него чуть оскорблено. Такая жаждущая, такая… его.       Жестом манит ее, и Гермиона поднимается с пола.       Том впивается пальцами в ее волосы и жадно целует, слизывает собственный вкус с ее губ. Гладит ее ребра.       Она вся словно слеплена для него.         Он тянет ее в сторону кровати.       Гермиона ложится и разводит ноги. Ее поведение так отличается от всего, что было до этого.        Но Том не хочет думать об этом.       Его желания поглощают ее. Теперь он по-настоящему властвует над ней.       Будет ли она сожалеть об этом утром? Он не позволит.        Том смотрит на нее, пока медленно раздевается. Одежда сейчас такая ненужная, тесная. Он умирает от жара, который полностью владеет им. Утолить его может лишь она.       Он накрывает ее собой. Его руки, наконец, вновь находят ее тело.       Целует ее мучительно медленно. Смакует. Наслаждается влажностью ее рта. Ее губы такие мягкие.       Одной рукой спускается ниже, чтобы поласкать ее клитор.        Темнота зрачков полностью вытесняет горечь меда из ее глаз. Стоны срываются с ее губ и ласкают слух. Настоящая музыка для него – осознание, что именно он может заставить ее гореть от греха.        Ему нравится наблюдать за тем, как ее тело предает ее.        Он водит кончиком члена по ее половым губам, собирает смазку. Играет с ней. Когда ее бедра слегка поддаются ему навстречу, он прекращает ласки.       – Ты такая нетерпеливая.        Он устраивается между ее ног, подтягивает ее ближе к себе.         Она сжимает пальцами его плечи, когда он медленно входит в нее. Ее тугое тепло поглощает его плоть. Давяще. Влажно. Так узко.       С губ Тома срывается хриплый стон, когда он полностью оказывается в ней. Он не двигается сразу, дает время привыкнуть и ей, и себе, а затем делает несколько неглубоких толчков.       Чуть сильнее.       Ему нравится, как раскачивается ее тело от того, что он двигается.       В тишине слышны лишь стоны, влажные шлепки тел друг об друга. Тому нравится эта грязь.       Сейчас он не может перестать толкаться в нее. Так хорошо, так влажно.       Ее тело идеально подходит ему.       Даже если на пороге поместья появятся авроры, он не сможет оторваться от нее.        На ее лице мелькает боль, и Том останавливается.       – Тебе некомфортно?       Возможна, поза неудобна или он слишком тяжелый для нее.       Гермиона мотает головой.       – Хочешь сверху?       Ему все равно нужна передышка, чтобы отсрочить неминуемое наступление оргазма. Он делает еще один глубокий толчок и выходит из нее.        Его тело протестует. Член, испачканный смазкой и кровью, пульсирует. Том подавляет желание вновь навалиться на нее и закончить начатое.       Ему нужно отвлечься. Взгляд падает на одну вещь.       Он ждет, когда Гермиона поднимется на колени, чтобы сказать.       – Я хочу кое-что попробовать, – он берет маленький нож с прикроватной тумбочки. – Развернись.       Она с испугом смотрит на нож.       – Тебе понравится.       Ведь он в восторге от этого, значит, будет и она. Гермиона нехотя подчиняется.       Том любуется ее спиной – чистый холст для него. Подносит лезвие. Обряд на дает им убить друг друга или причинить сильный вред, но вот удовольствие… удовольствие может быть и таким.       Проводит ножом по ее алебастровой коже в районе лопаток. Тут у нее могли бы быть крылья, если бы она была ангелом. Жадно смотрит за тем, как расходится ее плоть. Кровь на ней подобна рубинам на снегу.       Гермиона шипит от боли, но не отстраняется.       Том наклоняется и слизывает кровь. Ее пьянящий вкус обволакивает рот. Том стонет от удовольствия, и Гермиона вторит ему.       Затем он оставляет симметричный порез на второй лопатке. И все повторяет заново.       Полное чувство единения с ней.       У него кружится голова от их общих эмоций.       Возможно, какая-то его часть хочет изрезать ее полностью, но он никогда не сделает этого. Том сдерживает те свои желания, которые могут ей навредить.       Раны, которые он оставил на ее спине, напоминают следы от крыльев. Том никогда не даст ей улететь от него.       Он любуется своей работой.       Он хватает Гермиону за волосы и притягивает к себе.       – Ты моя, только моя.       Она не спорит. Позволяет ему исступленно целовать себя.       Засосы расцветают на ее коже подобно цветам.         – А теперь, – он разворачивает ее к себе и протягивает нож, – ты.       Он хочет почувствовать, как она сделает это. Пусть больше его крови окажется внутри нее.       Жаль, что у них только общий отец.       Она аккуратно берет нож. Том задерживает дыхание, когда Гермиона подносит лезвие к нему, прислоняет и оставляет порез над соском. Боль отдается в теле и сменяется наслаждение, когда Гермиона лижет его рану. Забирает неприятные ощущения своим ртом.       Когда она отстраняется, ее губы красные от его крови. Он хочет впиться в них поцелуем, но не делает этого. Пусть алый цвет украшает ее еще какое-то время.              Том забирает у нее нож и кладет на место. Когда-нибудь они будут долго играть в такие игры.        Сейчас у них есть дела поважнее.       Красота Гермионы кажется ему демонической в тусклом свете. Почти суккуб. Он отдаст все годы жизни за возможность владеть ей.       В ее глазах мелькает алый блеск, но быстро гаснет.       Том опускается на спину ждет.       Интересно, осознает ли она, какую власть имеет над ним?       Она неуверенно перелезает через него. Трется о его член, дразнит. Том очень хочет толкнуться в нее, но не делает ничего. Не попадется в ее ловушку.       Соблазн так велик.       У нее не сразу же получается правильно опуститься на него. Но это так красиво.       Тому нравится наблюдать за тем, как его плоть исчезает в ней. Вверх-вниз, ее движение неуверенные, скованные болью первого раза.       Она останавливается, пытается привыкнуть. Упирается ладонями ему в грудь.       Том задыхается от желания.       Она привыкает и снова начинает двигаться. Медленно насаживается на него и стонет.       Том не может отвести взгляда от того, как подпрыгивает ее грудь, он поднимает руки, чтобы сжать ее.       Лицо Гермионы искажено удовольствием, чуть болью. Его глаза крепко закрыты, брови сведены. Она прикусывает свою нижнюю губу, и Том не выдерживает.       Поддается бедрами вперед. Он слишком близко и больше не может себя сдерживать.        Еще несколько глубоких толчков, и Том изливается в нее.       Эмоции от его оргазма такие сильные, они тянут Гермиону за собой. Удовольствие накрывает ее следом.

***

      Ему нравится наблюдать за ней, спящей. Он проводит пальцами по россыпи веснушек, которые напоминают ему созвездия.       Его душа подходит ей. Идеальный выбор для крестража.       Завтра они покинут страну на долгие годы, а когда вернутся все уже не будет прежним.       Пройдет время, и она простит его за то, что он сделал. Поймет. Том точно знает это.       Быть может, тогда он и ослабит хватку на ее сознании, но пока держит крепко. Ее воля в его руках.       Теперь Тому не страшно, что смерть разлучит их. Жертва садовника оказалась не напрасной. Как много крови там было. Гермиона ведь совсем не умеет убивать, не хочет учиться этому.       Ее душа была кристально чистой.       В какой-то момент его крестраж помог ему. И Гермионе. Взял под свой контроль. Без него ничего бы не было.       Она бы не убила самостоятельно. Если бы и сделала это, то никогда не смогла бы себя простить. Хорошо, что душа Тома в ней позаботилась обо всем, а потом скрыла болезненные воспоминания.       Теперь она бессмертна тоже.        А пристанищем для ее осколка души, конечно же, стал он.