Ашкым

Жизнь сказала, давай сегодня будем плохими, развратимся

Если я скажу хорошо, договоримся, чего мы достигнем?

Evdeki Saat – Uzunlar (V2)

Сколько бы Сейран не пытался вклеить фотографию идеально, однако ничего не помогало: ни высунутый язычок, ни нахмуренные брови, ни сгорбленная под тяжестью романтики спина. Этот дневник ему нравился до умопомрачения, кожаный, толстенный, прошедший все поездки по родственникам, он хранил все потаенные мысли и самые смелые фантазии своего хозяина.   «Последние выходные перед поступлением», — получилось недурно, оставалось только пририсовать сердечки и вклеить ту, где они целовались, а не просто стояли друг с другом с абсолютно непроницаемыми лицами.   — Сейран! Ты идешь?!   Вчера вечером доделать ничего не получилось — в окно запрыгнул Керем, и через каких-то десять минут они вновь оказались в постели. И Сейран бы обязательно повозмущался, если б ему все происходящее не нравилось до одурения. Широкие загорелые ладони исследовали его тело, красавец-альфа, залитый краской от смущения, глядел на него с восхищением, а член дарил такое наслаждение, что разрядка наступала от одного только нежного шепота на ухо.   — Иду-иду!   Ничего, доделает в школе, на перемене, когда у Хаддама как раз начнутся консультации с классным руководителем. К тому же ему уже какой день требовался канцелярский нож для избавления от собственного прошлого, в котором альфа представлялся главным архитектором всех его несчастий.   Теперь-то Сейран видел его совершенно по-другому. Керем никогда на самом деле не зазнавался, он действительно о многом знал, друг за другом глотая и художественные романы-эпопеи, и энциклопедии. И не обижал он никого несмотря на то, что был одним из немногих доминантных альф в школе, не издевался над слабыми, и если так вспомнить, Сейран сам путался в собственных ногах, а Хаддам только и делал, что спасал его от падений. И те очки, которые омеге так нравились, разбил вовсе не Керем, а Бурак! Просто он их подобрать хотел, а Сейран все самое ужасное надумал… тогда-то он со зла все эти гадости и написал.   А сейчас… сейчас он за такое любому в волосы вцепиться да в горло вгрызется.   — Сейран! Живо спускайся!   Ради Керема Хаддама он мог на многое пойти. Например, решиться на переезд в Америку, вслед за своим альфой…   «Своим»!   Сейран неистово покраснел.   — Ты, че, заразный? Фу, отсядь, — скривился Бурак, боязливо прижавшись к стеклу. Валяться дома с температурой не входило в его планы.   — Тц, поговори мне еще тут, — Сейран беззлобно огрызнулся, резко отвернувшись. В тот момент о брате он думал в последнюю очередь. Перед глазами стоял только Хаддам, на шее которого хотелось повиснуть, в губы которого хотелось впиться, а к груди — прижаться.   — Папа! Вот! Он снова!   — Цыц! Не мешайте отцу вести машину.   Стоило ему увидеть Керема, как сердце начинало колотиться где-то в горле. Он только и делал, что мечтал провести с ним каждую свободную минуту, жадно ловя каждый вздох. Да почему же он раньше его не замечал!   — Все, — папа помахал им рукой. — Смотри, Бурак, ничего не натвори.   — Эй, а почему я?!   — Пока, пап! — а Сейран уже вприпрыжку несся в библиотеку. Там, среди старинных стеллажей, подальше от любопытных глаз, они встречались каждое утро.   И правда. Стоило ему завернуть в раздел математических энциклопедий, как его крепко схватили поперек талии, прижали к груди на мгновение, чмокнув в макушку, чтобы тут же развернуть и толкнуть к подоконнику, нависая грозной тучей.   — Ой! — Сейран радостно зарделся.   — Ну, как ты? — Керем ласковым котом уронил свою лохматую голову на узкие омежьи плечи, мимолетно поцеловал в шею и только крепче сжал талию в объятиях.   — Все отлично, — довольно прошептал омега.   — А здесь, — ладони аккуратно огладили упругую задницу, — не болит?   — Не-а, — получилось как-то хвастливо, и, смутившись, Сейран сам потянулся к чужим губам. — Сегодня же повторим?   Глаза Керема аж заискрились. Поцелуй получился настолько страстным, что затвердевший альфий член не показался Сейрану чем-то неожиданным. Он и сам едва ли не тек.   — Блядь, — выдохнул Хаддам, сжимая его плечи своими пальцами. — Я какое-то животное… Почему я все равно хочу тебя? Даже сейчас думаю о том, почему с утра тебя не трахнул.   Сейран задавался тем же вопросом. Аж дрочить пришлось в ванной от безысходности. Но альфе знать об этом было необязательно.   — Не знаю, — насколько мог кокетливо наклонил голову он, глядя на влюбленные зеленые глаза напротив. — Давай… сейчас?   Они только и делали, что трахались, а все равно было мало. Даже самому Сейрану.   — Где? — сузившиеся зрачки, удлинившиеся клыки, хриплый голос — Хаддам был полностью в его власти.   — В туалете?   Керем поморщился. Неудобно.   — Давай, в подсобке?   — Во втором корпусе?   — Ага… — альфа поцеловал манящие губы, царапая чужой язык удлинившимися клыками. — Давай, я жду тебя там. Через пять минут.   Если бы Сейран тогда помчался бы с сумкой во второй корпус, если бы он не оставил эти учебники и собственный дневник на парте, если бы Бурсу, этот шакал, не задел парту и не опрокинул его дневник, если бы Керем не настоял на минете, а сразу бы трахнул, вколачиваясь до громких шлепков бедер, если бы Сейран вообще не писал всех тех слов…   — «Керем Хаддам — полукровка, сын американской шлюхи и убийцы…», — Бурсу аж выгнул брови, глядя на побелевшего в дверях класса Сейрана. — Нифига себе, правда? Наш вечно незаметный Сейран. Что там? «Пусть сдохнет в канаве, ублюдок Хаддамов!». Ого, какая экспрессия…   — Почему ты…   — Он валялся, раскрытый, честно, — Бурсу положил ладонь на грудь. — Но там так слова были нацарапаны. Глаз сам зацепился. Не удержал… О, Хаддам.   Сейран дернулся, резко поворачиваясь и делаясь зеленее школьной доски. Керем никогда на него так не смотрел.   — Это правда? — почти одними губами спросил альфа.   — Н-нет, я-я… — получилось совсем уж жалобно.   — А чего отнекиваешься? Он тебя запугал что ли? Так заяви на него, — Бурсу весело хохотнул. — Все знают, что Хаддам — ублюдок. Не правда ли? Его отец — шлюха американская. Слышал от своего папы, что он крутил хвостом перед соседом, а когда их поймал Хаддам-эфенди, заявил, что это было насил…   Он замолк. Резкий удар в челюсть — и он уже падал на парты.   Если бы Сейран тогда помчался бы с сумкой во второй корпус, если бы он не оставил эти учебники и собственный дневник на парте, если бы Бурсу, этот шакал, не задел парту и не опрокинул его дневник, если бы Керем не настоял на минете, а сразу бы трахнул, вколачиваясь до громких шлепков бедер, если бы Сейран вообще не писал всех тех слов…   Все было бы по-другому?  

***

  — Ты знал, — сощурился Керем, давя туфлями сигарету. — Знал, что я ненавижу больше всего на свете разговоры о родителях. Знал, что папа мой был не виноват. Знал, что отец убил человека, потому что он угрожал мне. Знал и все…   — Я… просто со зла! Не всерьез!   — Блядь, со зла делают проклятия на запор! — Керем своим ушам не верил. Неужто Сейран решил, что можно оправдаться одним простым «не всерьез»?   — Н-но… я правда тебя любил… — омега перед ним, красивая, ладная, с черными волосами до поясницы и намалеванными глазами, тряслась то ли от страха, то ли от смущения. — И… я… всегда хотел попросить прощения…   — Десять лет не просил, а теперь решил попросить?   — В-восемь…   — А, два года кое-что меняют. Безусловно. Кохрановская логика.   — Я-я… просто подумал, что мои любимые очки, на которые я-я так копил… ты специально раздавил, потому что меня ненавидел…   — И поэтому ты написал, что я сын шлюхи и уголовника? Весело, наверное, было с таким, как я трахаться? М? Или противно? Всякий раз рвало, наверное?   — Н-нет… я… ну, ты же знаешь, какой я? — Сейран зачем-то сделал шаг вперед, цепляясь худыми белоснежными пальцами за рукав его рубашки. — Я сначала говорю, а потом думаю… Ну, вот… Я хотел извиниться, хотел попросить прощения… мы ведь теперь… родственники. Будем все чаще видеться? М?   — Не будем, — Керем едко улыбнулся. — Я в Америку улетаю, — и для красного словца добавил, — завтра.   Сейран испуганно прижал руки к груди, глядя на него расширившимися от ужаса глазами. Отчего-то стало не по себе.   — Я… я… правда! Прости меня! — и бросился к нему на грудь, сцепив ладони в замок на талии.   — Что за… Отстань от меня! — ошалело выдохнул Керем. Пиявка! Но разве эта пиявка была всегда такой худой?   — Я сделаю все, что попросишь! Лишь бы ты меня простил! Правда! Прости! Я правда-правда так не думаю! Я и тогда так не думал! Просто знал, что тебя это больше всего взбесит! И побоялся тебе тогда в лицо все высказать!   Приехали, подумал Керем, тщетно пытаясь отодрать от себя зажмуренную и непрерывно тарахтящую омегу.   — Правда-правда-правда! Прости-прости-прости-прости! Сорри-сорри-сорри!   — Блядь!   Но тут в ноздри ударило лавандой. Сладкой, тягучей, щекочущей довольно рыкнувшего внутри него альфу.   — Простишь? — Сейран только крепче сжал его в объятиях, прижавшись лицом к груди.   Омега. Рядом. Течная. Готовая к его узлу и детям.   Керема никогда не вело настолько сильно. Он сморгнул, мотнул головой и даже попытался по новой отодрать от себя Сейрана, но ничего не помогло.   — Правда-правда-правда! — продолжал причитать этот ненормальный.   Он же рецессивный. Альфа никогда не слышал от него какого-либо вразумительного феромона, а все равно это не мешало мечтам отодрать его на собственном матрасе да кончить поглубже, как когда-то давно.   — Это ты? — сквозь зубы проскрежетал Керем, сжимая кулаки до белых костяшек. Чтобы ногти впились в ладони.   — Что? — Сейран недоуменно приподнял голову и невинно захлопал глазами. — Ты меня прощаешь? Мы можем быть друзьями? Да? Это все, что я хотел бы! На что надеялся! О чем мечтал!   Друзья, значит?   Друзья, блядь?   Он его любил все эти годы, простить не мог, от того и страдал порой до пьяного угара, а этот…   Получается, он зря эти восемь лет страдал по своей неразделенной любви? Зря представлял его, медленно покачивающемся на члене по утрам? Зря мечтал о том, как трахнет в рот, загоняя до глотки? Это вот все — зря?   Ему-то казалось, что для осуществления всех этих ярких фантазий хватило бы вытереть об собственную гордость ноги, а нет…   Ведь Сейран не страдал в одиночестве от призраков прошлого, он трахался с альфами налево и направо, мечтал залететь от кого-нибудь, кого бы ему подыскал его сердобольный папаша, выйти замуж! Он уже давным-давно все перерос.   Он просто хотел очистить собственную совесть, наверняка ему порой по ночам не дававшую спать!   — У тебя течка?   Что он там сказал? Что сделает все возможное? Может, если Керем трахнет его в последний раз, то и гештальт закроется?   — А? А… ой… ч-что… подожди, с-сейчас… я приму т-таблетки, я п-просто сам не ощуща… ой!   Но тут Хаддам, резко наклонившись, одним движением перекинул его через плечо, смачно шлепнув по дрожащей от предвкушения заднице.  

***

  — Спойте!   — Спойте!   — Спойте!   Даже Хандэ счастливо захлопал в ладоши. Ему не оставалось ничего иного, как подчиниться. Свадьба второго любимого племянника все-таки.   — Хорошо, хорошо… Итак… Раз, два, три! Поехали! Подпевайте!  

Я открылась океану любви,

Я осознала, что нет ничего сравнимого с любовью.

Я разделась под дождем, думая, что будет слегка моросить,

Нет ничего сравнимого с плаванием средь капель.

 

***

 

Как же поверить тебе?

  — Ка-а-а-а-а-к же пове-е-е-е-е-е-ри-и-и-ить тебе-е-е-е-е!  

На сердце моё легла тяжесть...

  — На сердце-е-е-е-е-е мо-е-е-е-е-е ле-е-е-е-е-е-егла тяжесть!  

Твоя любовь где-то далеко,

Хоть ты и делаешь вдох за вдохом возле меня.

  — Это что? — прислушавшись, Сейран удивленно приподнялся на локтях, одним глазом глядя на то, как Хаддам избавляется от костюма, а вторым пытаясь коситься в окно. Получалось хреново. — Это Шебнем Ферах? Откуда твой дядя знает про него? Он, что, поет на турецком?! Обалдеть… Обожаю эту песн…   Но тут его заткнули настойчивым поцелуем.   — Блядь, ты помолчишь сегодня? — проговорил Керем, прижавшись лбом ко лбу. Неужто омега не чувствовала, как приятно пахла? Неужто он один, как и тогда, в прошлом, до безумия был рад оказаться в одной постели?   — П-прос… Ай!   Сейрана резко перевернули на живот, раздирая чертов комбинезон по швам. Ага, начнет он сейчас по петельке расстегивать.   — Куплю новый, — выдохнул альфа в загривок, пальцами проникая в тугую влажную дырку. Он, что, с импотентами трахался? Почему так узко? — Ты ни с кем не встречаешься?   Сейран изумленно повернулся через плечо.   — Я? Нет! А-а… ты?   — Блядь, конечно, нет.  

Есть ли я, нет ли меня — всё одно,

  — Ее-е-е-есть ли я! Не-е-е-е-ет ли-и-и-и-и-и меня-я-я-я-я-я!  

Моё «вчера» исчезло, моё «завтра» — во мраке тайны

  — И все вместе! Еще раз припев! Хлопаем! Да, да, да!  

Как же поверить тебе?

На сердце моё легла тяжесть...

Твоя любовь где-то далеко,

Хоть ты и делаешь вдох за вдохом возле меня.

  — Дотянись, — приказал Керем, продолжая выцеловывать острый позвоночник. Он определенно сбросил пару килограмм. — Там есть презервативы…   — А? Зачем? — удивленно-пьяно спросил Сейран, но все-таки до тумбочки достал.   — Затем, что мне пока племянника хватит.   Конечно, в школе-то они трахались не в течку, а шансы залететь вне ее у рецессивных омег почти отрицательные.   — Т-только нежнее… — попросил Сейран, заливаясь румянцем.   Хаддам и без того держался на одном только воспитании. Вся его сущность требовала омегу пометить, подчинить, заполнить до краев своей спермой, чтобы она вынашивала его детей и больше не смела оставлять его одного ни на мгновение.   Внутри Сейрана было все так же охуенно, как он и запомнил. Блестящая от смазки дырка плотно сжимала член у самого основания, раскрываясь при каждом движении бедер назад и жадно затягивая в глубину обратно. Стоило только тронуть плоский живот ладонью, как можно было почувствовать себя внутри. И не важны были ни разъезжающиеся по простыням коленки, ни сдержанные стоны в сгибы локтей, ни заплаканные от удовольствия темные глаза…   Случка бешенного кобеля. Нежностью там и не пахло. Керем полностью растворился в нем, вдалбливаясь так яростно, словно омега под ним могла в любой момент исчезнуть. Удовольствие на грани жестокости.   Еще чуть-чуть.   И можно будет повязать, засадить поглубже узел, облизать каждый уголок белоснежного тела и…   Наконец, простить? Отпустить? Он знал, что тот все написал действительно не всерьез, а все равно, как было обидно услышать от него то, что слышал порой от многих.   — Хорошо-о-о-о! — протяжно взвыл Сейран, резко выгибаясь в пояснице.   Да, здесь без узла не обойтись, облизываясь, подумал Хаддам.   Хорошо, что у дяди был припасен целый плейлист.

 

***

  Сейран отлично помнил, как его, обессилившего от продолжительных оргазмов, накрыли одеялом и прижали к груди покрепче, одной рукой ногу закидывая к себе на бедро, а второй давя на многострадальную задницу, все глубже вгоняя разбухший узел, словно от этого зависела чья-то жизнь. В окна били первые лучи солнца, утренний ветерок холодил взмокший загривок, а Хаддам медленно покачивался в нем, лениво выцеловывал то шею, то щеки, то увлекал в небрежный поцелуй.   Но какого хера он проснулся один?   Его бросили?   Попользовались и выкинули? Трахнули в течку, удовлетворив низменные инстинкты и решили даже разговором не удостоить?!   «Не будем. Я в Америку улетаю. Завтра»   Сейран, будто ошпаренный, подскочил на грязнющих от собственной спермы и смазки простынях, и схватился за комбинезон.   Порванный!   Этот мудак еще и такую дорогущую вещь испортил!   Где были его шорты?! Где были его футболки?!   Сейран напялил первую же попавшуюся. Шорты с него едва не спадали.   — Блядь! Блядь! Мудачила!   Он ему сейчас в аэропорту устроит… он его сейчас… Он же признался вчера ему в любви! Он же попросил прощения! Сердце открыл!   А он?! Трахнул и укатил в Америку?!   Сейран бросился к сумочке.   Блядь! И смартфон, как назло, разряжен!   — Мудак!   Не видя перед собой ничего, кроме кровавых рек, он быстро спустился на второй этаж. И только когда он завернул налево, а не право, как в своем доме, Сейран осознал свою ошибку.   — Д-доброе у-утро…   Они же были в доме Хаддама. Блядь!   — Добрейшее, — а папа что здесь делал? Почему он пил кофе и ел персики? И почему дядя Хаддама так улыбнулся, отворачиваясь? И почему Хаддам-эфенди и даже мистер Верано ничуть не удивились его появлению? Он, что, так орал, срывая горло, всю ночь от наслаждения?!   Стыд какой! Сейран начал бледнеть в тон мраморной плитки на фартуке.   — Я-я… в-все могу объяснить! В-вчера… в-вчера… мне стало плохо, да!   — Ага, — совершенно не веря этой чуши, кивнул папа, поджав губы. Как-то он слишком органично вписался в антураж интерьера Хаддамов.   — А кстати, — неожиданно главный герой вчерашнего вечера, исключая молодоженов, уперся одной рукой в столешницу, второй продолжая пить горячий латте, — тебя подвезти?   — К-куда?   — Как куда? — наигранно удивился альфа. И почему он считал его красивым? Хаддам в сто раз симпатичнее! Загорелая кожа, зеленые глаза, татуировки, украшающие идеальный пресс и широкие плечи. — В аэропорт, — наконец, он поставил недопитую кружку на стол и крутанул на указательном пальце ключи, подмигивая. — Глядишь, и не успеем, улетит.   — А?! Да! Да! — едва не подпрыгнув на месте, Сейран кинулся вслед за ним. — Папа! Хаддам-эфенди… Хандэ! Бурак! Я все расскажу потом! Сейчас мне надо ехать!   — Да, да, — безразлично махнул рукой папа. — Осторожнее на дорогах.  

***

 

— А почему никто ему не сказал правду? — стоило двери захлопнуться, поинтересовался мистер Верано, отпивая чай с коньяком в десять часов утра.   — Да, пусть пострадает, — с довольной улыбкой кивнул Кохран-эфенди. — Они оба заслужили это за все те восемь лет, что пили из меня кровь.   — Тц, не говорите. И еще были так уверены, что мы не знаем.   — Молчи, молчи, вай… Видишь, поседел? — омега схватил себя за волосы у висков. — Один сын — глуп и безнадежен. Второй — безнадежен и глуп. Один Хандэ у тебя что-то сделал. Вон, как все в свои руки взял. Эко ловко ты придумал с приглашениями.   Хандэ довольно улыбнулся, прильнув к будущему мужу.   — А помните… как мы поймали их у яблони? — подал голос Бурак, морщась.   — Вай, мои глаза, дай мне забыть этот день! Как вспомню эти фотографии под его подушкой… Ты меня прости, Верано-эфенди, я ж так ругаться любил… мальчик твой моему сердце едва не разбил…   — Понимаю, понимаю, сам был не в восторге. Может, — омега потряс бутылочкой, — и вам коньяка?   — Давай. Таблетки все равно я уже все съел. А еще сегодня свадьба…  

***

  Сейран выпрыгнул прямо на ходу, альфа даже не успел должным образом припарковаться, а он уже летел в аэропорт, придерживая то и дело спадающие штаны.   Так! Какой компанией этот ублюдок решил полететь!   Рейс! Рейсовое табло! Нью-Йорк! Нью-Йорк… Ага! Стойка триста двенадцать! Регистрация продолжается.   — Ты что здесь забыл? — он и шага не успел сделать, как замер, словно пойманный за шкирку вор. — Это, что, мои вещи? Ты откуда их доста… Блядь!   Пощечина получилась смачной. Не такой звонкой, как недавняя, зато больше похожей на удар.   — Ты! Ублюдок! — зашипел Сейран со слезами на глазах, совершенно не обращая внимания на оборачивающихся в панике посторонних. — Трахнул и решил улететь?!   — Что?   — Я же… я же вчера сказал… что люблю тебя до сих пор! Ты знаешь, как я мучился все эти годы! Ты! — он всхлипнул. Скорее от обиды на самого себя, нежели на этого ублюдка. И чего он ожидал от того, кто омег каждый раз трахал на том самом матрасе, на котором он вчера кончал от удовольствия. — Мудак!   — Так, — Керем вздохнул. Подозрительно. Уж слишком он серьезным выглядел. — Я никуда не улетаю… наоборот, я пришел сдать билеты… нам же надо поговорить, подумать, что делать будем. А тебе никто не сказал? Я же всем сообщил…   — Ч-что?   Сейран судорожно вспоминал совершенно неудивленные лица поутру.   И хитрую морду дяди.   — Твой дядя! Он сказал, что ты улетишь!   — Дядя Адам? — Хаддам нахмурился и, дождавшись кивка омеги, закатил глаза. — Блядь, я убью, точно. А ты тоже хорош. Я же сказал — завтра. Сегодня свадьба, куда бы я уехал?   — Ой… — Сейран покраснел, делая шаг назад. — Я-я… я…   — Так, — Керем снял с себя пиджак, легкий, совершенно летний. — Надень, а то выглядишь, конечно…   — И что тебе не нравится? — тут же ощетинился Сейран, кутаясь в лен. Он не мог ощущать ни собственных феромонов, ни феромонов своего альфы так же отчетливо, как любой другой не-рецессивный омега, но в этом пиджаке он почему-то почувствовал себя уютно, словно он мог защитить его ото всего.   — Мне? Все, — Керем протянул ему ладонь, утягивая за собой прочь из аэропорта, и он тут же схватился за нее, переплетая свои пальцы с чужими.   — Т-ты… меня простишь…?   — Нет, просто так трахнул. В отместку.   — Н-не шути так… — и добавил совсем жалобно, — пожалуйста.   Хаддам усмехнулся, притягивая его ближе, аккуратно заключая в объятия и глядя сверху вниз в темные колдовские глаза:   — У моего дяди и на свадьбу припасены песни. Сегодня ночью покажешь, как по мне скучал все эти годы, и тогда… я покажу, как скучал я.